Глава 1

Длинная и грустная биографии Minы

Повествование тётушка начинает со дня появления в свет: 2 января 1899 года. Затем следует короткое разъяснение, от каких корней появилась в мире: «Мою мать, когда ей было восемнадцать, мачеха отдала замуж за вдовца с двумя детьми». Супруг старше молодой жены на девятнадцать лет. Во все времена причин для избавления от падчериц у мачех хватало, и «гуманным» считался такой, когда за выдаваемой жених не требовал приданного. Автор склонен думать, что русское приданное — азиатский калым обратного действии: если азиаты за жену платили – русские от уплаты освобождались.
У мачехи две свои на выданье, отеческое «своя рубашка ближе к телу» оставалось в силе – так тётушкина мать и моя бабка вышла замуж:
«…Мать промучилась с ним девятнадцать лет. Не знаю, как охарактеризовать отца, но это был, скорее всего, самец, любивший себя, но не человек. Он и понятия не имел, что такое семья. Наплодил семь человек, и  семь ртов легли на плечи матери».

Мать занималась подённой работой у господ. В мире всегда были и будут господа, которые отдают нищим ненужное и пребывают в состоянии счастья и довольства от проявленной щедрости:
«…Бывало, целыми днями сидим голодные, ждём мать с работы. Где мать работала, знали, что у неё орава такая, семеро ртов и на «куски» не скупились. Как радовались приходу матери! Обступим, как щенята суку, и утоляем голод! Потом мать затапливала буржуйку, и это было необыкновенным счастьем! Целыми днями сидели в нетопленом, промёрзшем помещении, где вода в вёдрах льдом покрывалась…» — сколько русского люду жило так до переворота семнадцатого года – автору неизвестно, но хватает и десятка, чтобы усомниться в наличии божественной справедливости на земле.

Но не следует думать, что тётушке и иже с ней надоело жить в страшном социальном разделении, не тётушка поменяла прежнее житье на новое, кое улучшилось до вёдер с водой, но безо льда. Об этом написаны сотни учебников для школ, но разных. Если верить отечественным пословицам и поговоркам – замена старого социального строя на новый определяется «заменой кукушки на ястреба», и что трудящиеся России, затеяв переворот, крепко промахнулись – выяснилось до удивления в короткое время.
Переворот семнадцатого тётушка называла «политикой», ничего не понимала в происходящем, а орущих «за новую власть» называла «неразборчивыми, жестокими и подлыми дураками»:
— Политика, как чёрная магия, никому и ничего хорошего не приносит.

«…Жили у тётушки на кухни…» — надо понимать, что сестрица позволила родственнице с оравой в семь человек жить при милости на кухне?
«…У тёток была половина дома, так они печь истопят, и скорее дверь в нашу комнатушку закрывают, чтобы тепло к племянникам не попало. У тётки тоже было двое детей нашего возраста, так если кто из них и открывал дверь в нашу комнату, то лишь затем, чтобы подразнить и обозвать. Достать нас любым способом, каким бы он не был. Дошла очередь и до мёртвых: у нас умер мальчик от чёрной оспы, а у них девочка. Дразнили нас:
— Ваш Ванюшка босяк был! –  в ответ получили:
— И ваша Олька босячка была! — и милый ребёнок мигом доложил бабушке, как страшно оскорбили родственники память умершей Олечки! Бабушка, не умнее детей, прибежала в комнатку и стала бить Машку, приговаривая:
— Ах, ты, шкура барабанная, да как посмела на ангельскую душку такие слова говорить! – и била Машку до тех пор, пока та не свалилась в прогалок между стеной и печью».
Итог возмездия: девочка от испуга получила косоглазие. Пустяк! Глаза-то не мои, чего переживать!? Зато как неистово религиозная бабушка потешила душу! Так рассчиталась старушка за оскорбление светлой памяти безвременно умершего, но более родного ребёнка.
Умолчи тётушка о детских ссорах – никогда не появилась бы уверенность, что приобщать к вере в Бога методом крещения следует не в младенчестве, как вылупился, но по прошествии трёх десятков лет, не раньше, по достижении возраста, в котором человек способен сделать выбор сознательно.
А что старушку судить? Действовала на уровне животного инстинкта. Пусть твой род сгинет, а мой – останется жить, расплодится и будет царствовать на земле. Ничего нового, Много, если не всё, звериное. Когда в львином прайде погибает хозяин, львица выходит «замуж», и первым делом, что делает «отчим» — убивает детишек погибшего. Львица не возражает: «Другие будут…»
Меняйся дитя от приобщение к Богу через таинство крещения — понятно, всякий желает видеть в будущем доброго человека, а если крещение ничего не меняет во мне? Не то качество у души? Кто виноват?

После избиения дочери мать собралась уходить от родни. Но кто пустит на квартиру бедноту? В полуподвал, где окна вровень с землёй? – богатые, понятное дело, в полуподвалах не жили, но из-за «природной доброты» позволяли жить другим.
«… Жили мы в одном таком подвале на берегу реки, так в него вода доходила весной, когда река разливалась. Мать об этом знала, и загодя искала нам новое и безопасное место. Одежды и обуви у нас не было, так мать ухитрялась кое-как двоих укутать во что придётся, посадить на санки и отвезти на новое место. Затем ещё пару и так всех семерых. Перевоз начала с меньших, а пока перевозила братьев и сестёр – стемнело и нас осталось двое. Была старшей, вот мать и оставила «замыкающей». Сидим на холодной печи, ждём  очереди на переезд. Темно, подвал пустой и до того стало страшно, что слов нет! Тишина кругом, как где что-то скрипнет или мышь зашуршит, сестра  спрашивала:
 — Кто это? Нас мать оставила, не придёт за нами! –  страхи так подействовали, что сестра стала реветь, не долго слушала и стала помогать. Сидим на печи, под самым потолком и воем!»
Детский жалобный вой услышали жильцы верхнего этажа и удивились: вроде бы жилица с подвала съехала, сами видели, как она свой выводок перевозила. Видно, не всех увезла!? Кто там плачет!? Сколько их там!? Нам обязательно нужен вой, без воя в нас не просыпается доброта. Жильцы взяли к себе и сёстры воспаряли духом! Пришла мать и тоже плакала: «Как могли подумать, что вас оставила!?»

Как богата прошлая Русь «пленниками зимы», кои по нищете беспредельной не могли нос высунуть? Кругом свои, наши, храмы и купола… и беспощадность. Тяжела вера, неподъёмна. Исполнять предписания веры – тяжеловато, не могу отказаться от удовольствия изводить ближнего. Нуждаюсь в Боге, который только меня бы одного и видел, а соседа — не обязательно!
«Сидели в четырёх стенах, пока не сойдёт снег. Вот тогда-то мы выбирались на воздух и радовались!»

Далее идёт рассказ о том, как вся её громадная семья проживала в другой хатёнке на берегу реки: «хатка была «на заде», почти совсем в землю вросла, окна на земле лежат, а в хатке этой народу проживало – как огурцов в бочке! И весной эту хатку заливало, и все спасались на чердаке. Спасение этой хатёнки было в том, что она стояла во втором ряду, и большие льдины до неё не доходили. Будь иначе – первая льдина снесла бы эту хатку к чёртовой матери! Сидим на чердаке, страшно, собаки воют, лёд шумит, холодно! Сижу и думаю: «А если льдина всё-таки налетит и разнесёт нашу хатку!? И мы полетим в холодную воду!»? А хозяин большим шестом меряет воду: прибывает, или нет? И все в страхе. Вода ещё прибудет, или Бог милует?»

«…когда мать работала, то пропитание было, а если нет работы – то и голодными сидели. Занимала у добрых людей десять копеек на хлеб, на пять копеек фунт хлеба купит, разделит между нами, так нам тот хлеб слаще пирожного казался…» Тётушка рассказывает о своей матери, а я на миг забываю о том, что пишу о своей бабке. Мать моя – родная сестра тётушки, но почему в повествовании чувствуется какое-то отдаление? Откуда оно?
«…я вспоминаю маму, и дивлюсь: абсолютно неграмотная, но откуда столько благородства и гордости – понять не могу.
Часто мы сидели голодные, мы дети, что мы понимали? Она нам под страхом наказания запрещала смотреть в рот жующим людям, чтобы самим не глотать голодную слюну:
— Смотри в сторону! – и эти её слова, как завет, я сохранила на всю жизнь.

А что родитель, «родной отец»?
«Мать вспоминала о нём, когда совсем худо было, и посылала меня просить денег на пропитание. Это было для меня пыткой! Дорога на его работу проходила между двумя церквами: Покрова и Преображения. Иду, молюсь, чтобы родитель был милостив и благосклонен, но часто и молитвы мои не помогали. На родительском производстве первым делом меня собаки встречали, кидались с намерениями вцепиться в ноги. Успевала вскочить в коридор мастерской – моё счастье, нет – доставалось от зубов собачьих. А в мастерской дальше входной двери я не проходила, нельзя было такое делать, боялась о себе голос подать. Другие рабочие видят, что я пришла и стою, как нищая, а отец задом ко мне, вроде бы и не видит меня:
— Михалыч, к тебе девочка пришла! – оглянулся и продолжает работать — надежда есть, даст что-нибудь на хлеб.
— Иди сюды! Зачем пришла? – не изъявлять родственные чувства, разумеется!
У нас есть нечего, мать прислала на хлеб просить…- когда в плохом настроении бывал — срывался  с места и кидался на меня! Пулей вылетала из мастерской, а тут ещё и собаки добавляли! Душа уходила в пятки, а дома мать опять гнала просить денег. И от матери доставалось за отказ ходить к родителю за деньгами на пропитание… И стала обманывать матушку: постою у одного из храмов, что были на пути к родительскому производству, да и возвращаюсь к матери:
— Ничего не дал… — обманывала, грешница.
«… мне приходилось терпеть, а две другие сёстры, старшие, были в услужении у богатых…»