Глава 1

Он, или «сам»

Если ограничусь заявлением:
— Искусно сделанную из обшивки самолёта неизвестной армии, а их было две, коробочку с немецким названием Zigarettenitui нашёл при разборе старого коровника в деревне, – вдумчивому человеку с натурой исследователя такое заявление ничего не скажет и потребуются пояснения. Где, когда, в каком населённом пункте, по какой причине и с какой целью разрушал скотоводческое помещение с названием коровник? Кому принадлежало строение и как вещь, именуемая «Цигареттенитуи» из авиационного дюраля времён войны с надписью на крышке «L.Hepp» оказался в коровнике?
Приступая к изложению истории более, чем полувековой давности, испытываю затруднение: как не упустить главное.
Вторая задача, но менее важная: как из Lang Geschichte сделать «kurze гешихте» без ненужных и отвлекающих от сути подробностей, как не отойти от истины «краткость – сестра таланта»? Кто откажется от звания талантливого рассказчика с присвоением медали? Покажи пальцем? Если не получится короткий рассказ — не суди строго.
Тётушка жены и супруг проживали на селе в пятнадцати верстах от города, что на просторах Среднерусской возвышенности не представляет большого расстояния, если в летнее время перемещаться естественным способом, то есть ногами.
Если в летнее время прогулочным шагом путь до деревни укладывался в три часа – в зимнее время почему-то удлинялся на час, а иногда и больше. Меняющуюся длину дорог аборигены не могли объяснить, и за них это сделали иноземцы в известные времена:
— Дороги следует чистить от снега, тогда они будут короткими и лёгкими в любое время года! – на что не менее мудрые аборигены отвечали:
— Больно умные! А вы длину дорог наших мерили? В вашей Германии чистить нечего, у вас не дороги, огрызки, разогнаться негде, а у нас? Так что «сами с усами», без учителей обойдёмся! Пусть учат своих баб щи варить! — в этом и слабость зарубежной науки.
Супруг жениной тётушки — где-то есть определение столь сложной степени родства, но всякий раз пускать в оборот помянутую длинноту негоже, вот и буду поминать дедом.
Кому дед, чей дед, неважно: дед, старый человек, так поминают старых людей на Руси.
Дед рос последышем в крестьянской семье среднего размера с определением «сам семь», то есть, глава семь шёл позади выводка, а перед главой семьи, замыкающим семейный строй, шёл герой повести.
На последышах кончаются стройматериалы и жизненные силы производителей, потому-то часто, если не всегда, такие строения приходят в мир хилыми телом. О душе речь не идёт.
В животноводстве существует срок репродуктивности, когда четвероногая особь способна выпускать здоровое, полноценное потомство, а людей закон не касается: в нужный момент о продуктивности люди забывают…или верят в две высшие силы над собой: бог и авось, пронесёт.
Если мать-Природа обижает последышей крепостью тела – часто даёт нестандартный разум, и примеров тому в истории народов масса. Не видел красивого и умного гиганта, но хилых мудрецов – сколь угодно, но почему в последующей жизни предпочтение слабого пола отдаётся красивым гигантам, а не хилым мудрецам – тема для исследований.
Судьба шутит с нами или непрерывно, полный срок пребывания в видимом мире, или такое делает иногда. Чаще всего наша судьба — это наши родители. Они нам дают имена при появлении в мир.
Когда появилось утверждение, что имя, данное человеку при рождении, определяет всё его последующее бытие – не знаю, но согласен. Дело за малым: провести исследования на тему влияния имени индивида на всё время его жития.
При крещении деду дали имя Никифор без малейшего представления, что оно значит. Раздача имён без понимания – одно из любимейших наших занятий. Знай кто в большой дедовой семье греческое «Нике» и «фор» — Никифора деду не получить: Никифор должен быть высоким, крепким, сильным и красивым. Пусть и глуповатым, но воинственным. Заметным. Побеждающим всех и вся. Всегда.
Признаюсь: не соответствую своему имени, и сколько подобных мне бедолаг, кои не соответствуют внешностью имени своему — выяснением вопроса никто не занимался, лишнее.
— Зачем? — гороскопы составляем, верим в них, но как влияет имя человека на собственное житие – лишние знания, правильные названия кораблям нужны, а кто на кораблях ходит необязательно.
Дед не оправдывал великого имени, рос хилым, слабым и болезненным, в великом русском языке есть определение таким человеческим недоразумениям: «корявые» и «дробные», то есть, мелкие, — по достижении зрелого возраста имел всего сто шестьдесят сантиметров росту «в прыжке с кепкой», как говорят злые языки в народе.
Кому в селе не доводилось скот пасти? И дед, мальчишкой, как-то пася скотину, поспал на весенней непрогретой земле, и тот сладкий сон парнишке бедой обернулся: мигом нарывы по бедру пошли, да так быстро и ужасающе, что в городскую больницу на лечение положили. Плохо дело повернулось, лечение шло к тому, что светила медицины местного значения склонялись к ампутации конечности. И странное дело, только некий немец-врач, на дедово счастье работавший в той больничке, не согласился с мнением коллег об ампутации и под свою репутацию врача продолжал лечить мальчишку.
Как в до переворотные времена распределялись голоса на врачебных консилиумах — неизвестно, но природную конечность немецкий доктор деду сохранил. Короче на шесть, или семь сантиметров, но своя ноженька, не деревянная!
Хромой парень вне деревни вписан в графу «неполноценных», а в деревне хромой получает полное невнимание со стороны прекрасной половины человечества, и ни единая, будь то самая последняя замухрышка, никогда не даст согласия выйти замуж за хромца! Почему? Думаю, по одной причине: хромой не сможет сделать ни одного па в танце! А какая деревенская жизнь без танцев?
Был не из богатых, что немаловажно. Одни минусы достались деду в этой жизни, а другая была где-то…
Но были и плюсы в несчастье. От него раз и навсегда отцепились военные всех стран и континентов, и к механизмам сельскохозяйственного назначения не допускали:
— Хромой! – и оставалось бедолаге общие работы выполнять. Если бы не терпение и кротость в несении не побед, а ударов от жизни — впору совать шею в петлю. Каково житие у затюканных Судьбою – знают только сами обиженные.
Дед не имел образования, а то, что приобрёл – пустяки, мелочь. Был обучен счёту, простому письму без тяжёлых речевых оборотов, как у меня, и приобретённых знаний хватало на место кладовщика в родном колхозе.
Природа компенсировала дедов телесный недостаток редким даром: нигде не учась составлял такие отчёты о трудовой деятельности колхоза им. «Красного Коминтерна», настолько талантливо, что дедову дару дивились опытные бухгалтера и счетоводы, немалые спецы в подтасовке показателей в колхозной отчётности.
Природа полностью не лишает своих даров, часто мы о них просто не знаем. Дед был честным, понимал, что всякие махинации и кражи хороши для здоровых и прочно идущих по жизни, а не для таких увечных, как он. Например, если я имел универсальную специальность, по которой работа мне была обеспечена на любом предприятии города, то у меня и гордыня соответствующая была, в самый раз по моим способностям:
— Да плевать хотел на вашу занюханную контору, работу, как у вас, найду всегда! — инвалид так сказать не мог. Вот она, моя страсть к прописным истинам!

Она, или «сама»

В селе проживала обойдённая милостью матери-Природы девица: бесплодной уродилась, а выяснение женской беды произошло после замужества. Многими деталями отличается сельская жизнь от городской, но по мнению автора главная выглядит так: в городе никому нет дела, что ты «пустая», а на селе ты клеймёная.
— На себя живёт, ни о чём не волнуется… — и молчаливое поношение бесчадием. Во все времена отечественная деревня пребывала «библейской», но не в доброй части святого писания, а в той, где языком помыть кости ближнему своему проходило за первейшее удовольствие. Почему пустота сестёр волнует женщин, автор, пребывая мужчиной, браться за объяснение не рискует, боится совершить ошибку в письменном виде. На женщину не указывали пальцем, не говорили в глаза «пустая баба…», помнили отеческое:
— За глаза царя ругают, — и поминали в удовольствие.
Два жизненных несчастья соединились под одной крышей и соединение отстояло от любви на приличном расстоянии, но не настолько, чтобы разойтись. На месте, где хотя бы малое время должно пребывать сладкое безумие с названием любовь, от начала поселились взаимное терпение и вечный труд без вопроса:
— Для кого стараться, кому собирать? – повода для написания романа о двух обездоленных людях не было.
Жили и работали для себя, меньше на племяшей, убежавших молодыми в город от прелестей сельской жизни. Оправдание побегу оставили:
— Не мы одни, вся деревня сбежала… — отчего крестьяне бежали из родимых мест в города дюралевую коробочку под сигареты не волнует.
Убежавшие в город от прелестей сельской жизни племянники связь с роднёй не теряли, навещали одинокую пару, те, обрадованные памятью о себе встречали гостей радушно доброй выпивкой и нехитрым крестьянским питанием: яйца, сало, картошка, перья молодого лука с грядки. Нет детей – нет и беспокойства:
— Что оставим детям? – потому заработанные гроши не рождали расстройств образца «маловато собрали». Дед любил выпить, но меру знал и не переходил границу.
Так и катилась жизнь. Куда – кому ведомо место прибытия, кто наверное знает – куда? Живём — и ладно. Как можно что-то наперёд загадывать? Вот деды и жили одним днём: нас так приучили издревле.
Если провести опрос общественного мнения по вопросу: «Сколько надеетесь пробыть в видимом мире»? – девяносто процентов опрошенных ответят:
— Не знаю… — ответят осторожные и самокритичные граждане, а нахалы, вроде меня, примутся рассуждать о независящих от нас факторах и причинах, кои могут прервать течение жизни в любую минуту.