Глава 2

Сельская

«…как-то мамина сестра говорит:
— Отдай Нинку на лето за ребятами смотреть, — отеческая манера — отдай, как вещь…
Мать подумала: «С харчей долой – раз, второе – глядишь, чем-нибудь родственница и отблагодарит. Девчонке ни одеться, ни обуться не во что…» Тётка жила близко от города, сама горожанкой была, но вышла замуж за приказчика, сельского жителя. Один сынок у матери был, большая редкость для сельской семьи. Привёз молодую жену в деревню, сам крестьянским трудом не занимался, а разъезжал с купцами по ярмаркам. Но хозяйство имел крепкое. Родила ему жена кучу детей, один другого меньше, а смотреть за ними некому: со свекровью она была не в ладах. Так я попала в няньки, а мне самой было на то время всего-то девять лет.

Трудовой день начинался рано. Тётушка со свёкром подымались до свету, а в три часа выезжали в поля. И меня поднимали, и это было пыткой. Тетка зовёт, а я голову от подушки оторвать не могу, тётка продолжает звать – платье надену и опять валюсь. Тогда тётка из себя выходит и стаскивает за ногу с печи:
— Ребёночка качать! — ух, до чего ненавидела этого ребёночка! Давала тумаков ребёночку, грешница, каюсь!
У тётки был сын, мне ровесник. Чем заняться? Воля своя, соберём собак со всей деревни и кормим. Тетка удивлялась:
— Что за чёрт, недавно хлеб пекла, а хлеба опять нет! – мы помалкиваем о том, куда хлеб подевался. Свиней выпустим из загона, и давай на них кататься! Были две лошади, одна была смирной и доброй, а другая, рыжая – зверь зверем! Признавала и слушалась только деда. Как-то однажды дед то ли забыл её выпустить на выгон, то ли ещё по какой причине, но только осталась она в конюшне. В доме оставалась я с кучей ребят и тёткин сын Серёжка. И надумали мы дразнить лошадь, а ситуация была такая: самого маленького я посадила на землю близко от дверей стойла, а ещё двое других малышей находились подальше. Коняга от приставания, злилась, но терпела. Её терпение лопнуло, когда Серёжка палкой через прутья ограды ткнул животное в бок! Лошадь повернулась задом и ударила копытами в дверь с такой силой, что оторвала её!  Не помню, как успела ухватить маленького, загнать остальных в сени и закрыть дверь! Это была необыкновенно злая лошадь, она подошла к дверям в сени и стояла, а у меня всё это время сердце в пятках было. Шалили, было.
А цыплята? Заберутся в дом через открытую дверь, стану их выгонять, так они обязательно что-нибудь разобьют! А мне – «баня». Тёткиного супруга видела редко и всегда пьяным. Сам чёрный, как цыган. Его в девятьсот пятом за еврея приняли и побили. Злой был, но как-то стал на меня посматривать иначе, ласкать начал, сулить платья, ботинки, а мне противно стало, малого из люльки выхватила и выбежала из дома.

Бабушка, когда приезжала из города, внукам гостинцы привозила, и тут уж конца и пределу сюсюканью не было видно: олечки, серёжечки, мишечки, а меня будто и нет! «Нинка, шкура, задарма хлеб жрёт», — и работу находит, а если что не так – и за косы оттаскает. И так надоели окрики и побои, такая тоска взяла, что однажды спрашиваю соседку:
— Где проходит дорога  в город? Хочу убежать домой.
Хорошие люди! Соседка рассказала тётке о моих намерениях и тётка отправила дилижансом к матери. Осень стола на дворе, замёрзла в дороге крепко: тётушка отправила в своих старых, рваных ботинках, всё, что заработала за лето. Мать поминала сестру недобрыми словами, но на этом кончилось. Что чужие слова? Ботинки дороже.

Мать работала прачкой при бане. Была у нас такая баня знаменитая, «именная». Бани назывались именами или фамилиями их владельцев. Наша городская баня называлась «Шиловской», Шилову она принадлежала. Прачечная находилась в подвале, темнота и сырость, и в такой парилке мать работала по двенадцать часов. Стирала господское бельё в каустической соде. В соседнем подвале нам дали каморку при кухне, где рабочие варили обед, и в этой подвальной каморке мы сидели безвылазно.
Каустическая сода разъедала руки матери до костей. Выстиранное бельё нужно было в громадных бельевых корзинах на санках вывезти на реку и прополоскать. Зима, мороз, а куда от работы деться? Когда она приходила в подвал, то страшно было смотреть на её опухшие и синие руки все в язвах. Дети, дети! Великий и могучий инстинкт материнства! Куда от него деться? Нас кормить нужно и на следующий день она снова погружала свои руки в каустик… Неграмотной, неспособной лгать и лицемерить, заискивать перед сильными мира сего, остаётся только одно — благородство души и каторжный, страшный труд».
Что делает бабка? Она идёт к заведующей прачечной и просит перевести на другую работу, в гладильню, пока руки не заживут. Удивительная наивность: что, после того, как они заживут, их снова можно в каустик запускать? Дайте, люди добрые, передышку, а там можно и убивать меня?
Заведующая отказала бабке. Причина простая. Бабка была до предела нищей и ничем из своих заработанных грошей, не могла задобрить хозяйку. О, Русь! Не обольщайся, не бейся и не обманывайся, провозгласив эру отказа от коррупции, ты в душе осталась продажной! Ты никогда не откажешься от незаслуженных подношений и взяток, а от заслуженных – тем паче! Бабку уволили и за двадцать четыре часа приказали убраться из занимаемой подвальной каморки.

И опять поиски крыши над головой! Сколько существуют люди — столько  заняты решением вопроса о крыше над головой. Вначале «хотя бы какая», а потом – «найти лучше». Многие не доживают до счастливого момента «найти лучше»…
«… Пошла искать квартиру с искалеченными руками «ради Бога». Подруга пустила её в боковую комнату, на дворе зима стояла, как нас перетаскивать из подвала, когда мы все раздетые и разутые? Берёт мать одного, поменьше, укутает в тряпьё, посадит на санки, да и везёт. Так всех и перевезла.»

А что дедушка? Прямая родня, но формула «о мёртвых хорошо, или ничего» — не позволяет продолжать. Если в теле деда сидела поганая, подлая душонка – от молчания качество поднимется? А как быть с душами великих людей? И о них следует говорить только хорошее или ничего?