Глава 4

Освоение грамоты

«…мать была умной женщиной, и взрослой поняла, что ум в университетах не приобретают, университет знания даёт, но получится уму применить знания — вопрос. Что без чего не живёт, что впереди, а что сзади  – и не поняла за прожитые годы.
Мать отдала учиться, но это не учение, а мука: ботинки худые, пальтишко рванное, завтрак давать не из чего. Не понимала того, что всё в школе нужно учить, казалось, одного хождения в школу хватит. А перемены! Все что-то едят, бегают, а я сижу за партой, и меня дразнят кому не лень! Спрашивает учительница урок, а я ничего не знаю! Стыдно, а тут одноклассники ещё смеются! Опостылела мне эта школа вместе с учёбой, но в школе что-то узнала.»

С учёбой было покончено. Тётушка научилась писать, читать и совсем слабо управляться с числами. Этого вполне хватало для того, чтобы стать рабочей. Две другие, старшие сестры, уже работали на чулочной фабрике города и считались мастерицами:
«… я третья за ними, помогала матери. И за меньшими приглядывала, где бы мать ни работала — правой рукой при ней была.
Последнее место работы — городская гостиница. На втором этаже номера, а на первом – громадный трактир с биллиардными столами. Владели гостиницей мать и сын, а хозяйка беспробудно пила. Днём отсыпалась от ночных походов, ближе к ночи отправлялась искать выпивку на стороне: в своём трактире сын строго-настрого запретил отпускать спиртное мамане и той ничего не оставалось, как отправляться в поход по питейным заведениям ночного города.
В одну метельную ночь сынок-хозяин будит мать:
— Пойдите и поищите маму, погода ужасная, как бы где-нибудь не замёрзла! – как бабке ослушаться благодетеля и кормильца? Накинула плохонькую одежонку да и отправилась исследовать уличные сугробы на предмет возможного отыскания замёрзшего тела. Нашла хозяйку в одном из трактиров, где та хлестала водку и доходила до нужной кондиции.
Полураздетая ночь для матери кончилась плохо: она жестоко простудилась. Свезли её, голубушку, в больницу, где, не приходя в память, умерла с заключением медиков: крупозное воспаление лёгких.
Побежала к родителю, а его на месте не оказалось, в отъезде был, куда-то поехал заказ на мебель выполнять. Рабочие из отцовой мастерской говорят:
— Беги к хозяевам, проси денег на похороны! Авось, что-либо и дадут! – пожалели сирот, дали рублик, изверги, не отказали! Богатые граждане харчей подбросили.
А как всю детскую ораву везти в морг прощаться с матерью? Опять люди кое-что дали, кое-как одели… Помню последнего малыша, год исполнился, сидит и сосёт соску, ничего не понимает…Счастливец! А тут ещё священник голос на нас повысил, кричать стал, что не будет по усопшей чин править:
— Денег  никто платить не собирается…»

Супруг на похороны жены не появился. Сколько времени сироты были предоставлены сами себе – об этом в записях тёти нет ни слова. Поскольку и моя мать была изложенного выше, то я пытался выяснить подробности о том, что было далее:
—  Не помню.

Как сегодня у нас обстоит дело с милосердием? В какую сторону мы изменились? В лучшую? Стали подлее? Произошло с нами такое? Или мы так и остались на месте, как и сто лет назад? А с другой стороны разве каких-то сто лет могут изменить мою природу? Спросите меня, стал я лучше за последние сто лет?

— Я-то!? Да, разумеется, стал лучше, а вот другие – нет и нет! Как были сволочами — так и остались! – подобные глубокие понимания собственной природы поднимают меня над миром!

Возвращаюсь к тётушке:
«…понесла меньшего братишку в приют, а он как чувствовал, что я его навсегда оставляю у чужих людей. Ухватился ручонками за мою шею, а сам дрожит, кричит, нянька приюта никак руки его оторвать не может…Плакала так, будто у самой сердце кто вырывал из груди. Не помню, как вырвалась и всю дорогу до своей конуры ревела без остановки…»
Так тётушка разнесла троих родственников по приютам. В числе троицы была и моя мать. Четвёртую девочку хотели добрые люди удочерить, но, видимо, доброты на подвиг не нашлось, передумали и определили ребёнка в приют. И осталась тётушка пятая, как пишет, «на произвол судьбы».
Ох, вечный и неразрешимый русский вопрос о крыше над головой! Он потому и неразрешимый, что если его разрешить – смысл жизни потеряется, закончится жизнь наша, без актуальных вопросов. Разреши вопросы – что останется, о чём думать?

Жила какое-то время не лучше собачонки, одна добрая женщина разрешила спать у порога, а чем питалась тётушка – в записях ни слова:
«…и вот соседка говорит:
— Пойдём трактир убирать, глядишь на пропитание и заработаешь, — трактир размером с переулок, и что там творилось после базарного дня – слов нет! Грязи на полу бывало на вершок. Уборку начинали с двенадцатого часа ночи и до восьми утра без передышки и остановок. И платил хозяин заведения за такую уборку семьдесят пять копеек! Да ещё утром чай с булками выставлял. А какие булки после ночи работы без остановок, не разгибаясь? Напарница женщина взрослая, а мне было четырнадцать, откуда силе взяться? Сажусь перед чашкой с чаем, опираюсь локтем на стол, кладу голову на ладонь и засыпаю…
— Нинка, дура, ешь булки! Бесплатные! – толкает напарница. И невдомёк человеку: предложи блага мира за пару часов сна – отказалась».

Ну, да, бесплатные булки, а если заняться выяснением вопроса, где родилось «бесплатный сыр в мышеловке» — ехать за рубежи отечества на выяснение не требуется, сыр в мышеловке свой, родной, и булки к сыру оттуда. Добрые мы и за бесплатные булки я из тебя все соки выжму, не сомневайся! Не думай обо мне плохо! Буду выжимать, не свалишься, а когда свалишься – придут новые на отжим. Клевещу на свой народ? Да, бывает, вру в сговоре с тётушкой.