Глава 3

Генеалогия

Время шло. Свои пятьдесят лет пролетели, как один день, а у деда с супругой годы прошли быстрее моих, и обвинения в быстром старении граждан страны советов ложатся на телевизионную программу «Время, вперёд»!
И так всегда: не знали, что впереди, но рвались, и в итоге рванья вышли на «белую горячку». Сегодня мало кто может ответить на вопрос:
— Назовите время кончины вашего главного товарища с двойной фамилией «Давай-давай»?
С какого боку приклеен к деду автор, какова степень родства с дедом?
С древнейших времён и до сего дня продолжаем делиться на «свой» (наш) и «чужой», без уточнений, насколько «свой» бывает своим, и «чужой» — чужим.
Не стану рассказывать, как миллионы граждан страны были кинуты родимым государством при обмене денег, как проверяли любовь граждан к государству дефолтами всех видов и окрасок. Знающие люди говорят, что дефолт в переводе с английского — «умолчание». Молчать не было сил, и английское слово в известные времена заменило родное и привычное слово из трёх букв. Но временно!
И вот она, сучья старость! Слабость, немощь, болячки… и страх. К семидесяти годам у дедовой супруги добавились парочка операций глубоко не затрагивающих жизненно важных центров, как принято определять в медицинском мире, но основательно испортивших ситуацию, когда «глаза видят – руки не могут…» — как жить в селе с разрушенным здоровьем?
Остаётся лечь и умереть, но смерть не приходит по вызову… От чего мрут долго работавшие люди? От безделья. Отнимите у меня компьютер – лягу на самодельное лежбище, по обычаю не закрою лик одеялом (мою работу другие сделают), прикажу остановиться сердцу — и всё, отгулял, полетели!
И дед уже не мог выпивать поллитровку за один присест и такая слабость убивала сильнее прочих бед и несчастий, что были в подлунном мире. И бутылка была невинной нормой, кою с городскими племяшами когда-то свободно, не пьянея, оприходовал. Эх, было, было, приходили племяши из города, садились за сельский стол.
А тут добавилась волнующая новость: городу воды мало и верха решили:
— Строить водохранилище! – и в дедовой опустевшей на три четвёртых, или на все пять шестых деревне выпало «щастье»: будущее водохранилище отрезало остаткам деревни дорогу в город.
По моим неграмотным соображениям дедова деревня, случись успешное окончание строительства плотины, оказалась бы на берегу рукотворного водоёма, и живописные места могли превратиться в курортную зону местного значения.
Паника началась с того, что предприятия города, на деньги которых затевалось рукотворное море, принялись переселять жителей в город. Счастливчиков набралось немного.
Но время шло, водохранилище строили через пень колоду и у ожидавших исхода колхозников умерла надежда, а вместо неё родилась уверенность:
— Исход наши правнуки увидят! Не раньше!
Водохранилище начали строить лет двадцать или более того назад. В стройку века было вложено много денег, но и до сего времени водохранилища нет. Несбыточная мечта. То, что построили, ныне успешно разваливается.
В состоянии созидательной горячки берега будущего водоёма облицевали бетонными плитами приличного веса и размера, основательными, и укладчики, созидая, подумать не могли, что через малое время после укладки кто-то другой, без техники, в ночном мраке, удалит плиты с места укладки и применит в ином месте:
— Втроём выкорчевать и погрузить плиту на тележку осилим? – в вопросе присвоения чужой собственности мне нет равного!
Деревня, как заведено, тянулась вдоль реки, и реки наши о двух берегах не просты: один берег – правый, другой, соответственно – левый, один высокий, другой – низкий.
За рекой в паре вёрст лес, в лесу святой источник, прозванный «святым» не за чудеса, кои не совершает, а за чистоту влаги, выходящей из земли. Редкое, фантастическое явление: загаженная земля очищает воду. Признаю ошибку: заявление автор делает без химического анализа воды из святого источника.
Очистившись, вода стала волшебной и в неё верят. На родник приезжают бесплодные женщины и омываются ниже по течению голенькими, как и положено. Никто не дивится, никто не пялит глаза: какое удовольствие видеть несчастье ближнего? И бывает ли несчастье чужим?
Природа тамошних мест – сказка, и эта сказка, медленно, надёжно, была удавлена нашими руками.
До переворота-революции в дедовой деревне было триста дворов полных народу, а на финальный выход на сцену — иначе –наивысшей точке подъёма советского колхозного хозяйства – десять, и в каждом дворе двое старых, кои ни за какие городские блага не хотели покидать родимых гнёзд. А меня просят не ругаться матом! Хотят лишить последнего удовольствия в жизни! Нехорошо думаю, не патриотично: может, стоило бы у нас, дураков, всё же отнять землю и отдать другому народу? Знавал по работе одного армянина, живёт в России давно, женат на славянке, любит её, но временами спит с другими:
— Эх, если бы в Армении было столько земли! Мы бы все в золоте жили!
Ну что, отдадим свою землю? Когда прошлые советские политики или нынешние стонут о матери-земле — явно нехороший дух подмывает спросить:
— Что же за семьдесят лет правления не осчастливили землю!? Ума не хватило? – поймут ли, не впустую сказано?
— Дед, по морде захотел!?
— Если ума прибавится – бей, но крепко сомневаюсь… — никто не даёт по старой морде моей, желающие проучить не верят в собственные умственные способности.
Как иначе? Популярный сатирик с большой сцены открыто говорит, что мы неизлечимые дураки, а ему в ответ смеются! На всех концертах, что показывает телевиденье, ни разу не видел и единого плачущего зрителя! Напрасно камера оператора шарит глазом-объективом по рядам публики – нет плачущих и скорбящих лиц! Хотя бы одно на весь зал! Одно!
Плотина деда и доконала. В опустевшей деревне, где от одного жилья до другого появились двести-триста пустующих метров, стали появляться тёмные личности определённого направления. Отсидевшие срок граждане, из молодого поколения, наша надёжа и опора в будущем. Но это в будущем, а сегодня они пока что в отморозках числятся. Такой «наш» мог ввалиться в любую хату и потребовать:
— Дед, охмели! — да не раз в неделю и по нужде, а в систему! Здоровая сволочь и участковый ничего не делает с ним. Есть такое в русских селениях. Ныне пьянь убивает стариков за их накопления и такими историями нас, россиян, не удивишь! А Европа вопит:
— Смертная казнь — это анти… антигуманно! Бесчеловечно! Жестоко!
Да что ему пожизненный срок? Его, клопа, нужно пожизненно кормить, поить, лечить, караулить! В какие суммы обходится ненужность? А тут ещё гуманисты песни распевают:
— Он остаётся человеком! – ну, да, в точку, изнасиловавший и убивший десяток детей – «человек»!
И опять эти немцы с берлинской канализацией! Гуманизм? – он самый, никто и никого не лишает жизни, а что надо зарабатывать на пропитание – кто возразит? Чем? Чисткой канализации.
— Мы особенные, гуманные, мы не пойдём по западному пути перевоспитания оступившегося (восемь раз «оступался»), мы на дедову грошовую пенсию будем содержать дефективную ветку человечества!