Глава 7

Мирная

У времени единственная ценность: не стоит на месте, двигается с разной скоростью. Не двигайся время — не стоило и жить. Попал в неприятность – следом мыслишка: «Ничего, пройдёт…» Но никто не говорит: «Время Великое, спасибо за движение твоё! Только ты одно способно вытаскивать з бед и несчастий!» – что Время и ввергает в бедствия не следует помнить. Неясность у Времени есть: где перед, а где – зад? В какую сторону смотреть нужно, чтобы перед у Времени увидеть? В новейшие времена телевизионная забава «Время, вперёд» здравствовала и процветала, а многие от неё умилялись сердцем.

Вот с чего начинает тётя описание новейших времён:
«…в сорок первом году, когда пришли немцы, Марку не исполнилось и четырнадцать лет. Проживали мы на то время в монастыре, где мало было порядочных людей. Хватало таких, которые могли продать за чечевичную похлёбку…»
Откуда, от чего обида на монастырских пролетариев, рядом живут, чего делить? Что значит продать? Кого, кто и кому, за какую цену мог продать? Нет пояснений. Или есть и следует внимательно вчитываться в текст? Пожалуй!
«…стоял малое время в монастыре унгарский полк. Нашим ребятишкам, им хоть какой полк, всё едино немцы были. А есть хотелось, как и в мирное время. Оставалось что-то у непонятных немцев в котлах после обеда, ну и ребятня, кто с какой посудой подходил к повару. Кашевар был не злой, и не добрый, а так, что на него найдёт: одному даст из котла, другого шумовкой огреет, третьего заставит воды принести – котёл мыть. Ребят повзрослее заставлял дрова колоть, хлеб отрабатывать.
Подошёл к нему и Марк, как и все, а повар уставился на него, замахнулся черпаком и заорал:
— Raus, Jude! – малый перепугался, прибежал ко мне и плачет! Слёзы – река-рекой.
— Почему других не гнал, почему на меня кричал!? — стала утешать, обманула.
— Потому так назвал, что ты чёрненький! Посмотри на себя в зеркало. У нас в монастыре таких нет, сам-то повар рыжий Он подумал, что ты с другой улицы в монастырь пришёл. Не плачь и не ходи просить. Но горя от такого разъяснения у парня не убавилось. Тяжело и страшно стало мне. Когда он родился, то я и сестра стали ему имя подбирать и с чего это мы посчитали, что имя Марк будет то, что нужно? Красивое имя, а что оно еврейское – этого мы не знали. Почему невестка ничего не возразила против такого имени, почему не отговорила — не знаю…»

Без всяких вступлений и уточнений по времени, тётушка переходит к главному:
«Разговоры пошли, что евреев ловят в городе и куда-то отправляют, да и в монастыре начался плач. Хватали подростков: ребят, девчат, — и куда-то отправляли. Народ говорил: в Германию. Пришла повестка и Марку, вызывают в комендатуру. Стали думать, что делать!? Еврей он, конец ему будет, не доберётся до чёртовой Германии! Не отпускал страх: предадут монастырские ребята, еврей, пропадёт в Германии! И надумала с Марком отправиться в эту Германию, завербоваться…»
Что было терять?
«…своих детей не было, его жалела больше других племянников: у тех отцы и матери, а этот казался обиженным Судьбой. Я ничего не имела такого ценного, за что мне нужно было держаться и что трудно было оставить в родном городе…»

На утро отправилась в комендатуру с намерением уговорить немецкое начальство завербовать на службу Рейху. Вместе с собой просила направить племянника четырнадцати лет по имени… какое имя упоминала тётушка в комендатуре – об этом ничего не сказано в записях, но, думаю, хватило ума не поминать типично еврейское имя:
«…мы никогда не считали его чужим, для нас он был родным племянником. Родился при нас, вырос, и брат его очень любил…» — разрешено думать, что брат любовь к жене перенёс и на приплод?

Время событий — июль сорок второго.
Изложение сна тётушки, виденного в тридцать девятом и рассказанного переработчику записей в шестьдесят седьмом:
«…снится чужая улица, совсем чужая, таких улиц никогда и нигде не видела. Дома интересные, белые, и стены крест-накрест полосами сделаны. Улица булыжником выстлана, народ ходит, все одеты не так, как мы. Знаю, что чужая страна, а чья – понять не могу! И навалился страх: «Как жить-то буду? Чем хлеб добывать? Ни единого слова не знаю, пропаду!» — и от страха проснулась…» — в сорок первом сон тридцать девятого превратился в явь.

 

Последуем за Minoй?

Нет. Не хочу.
Не хочу говорить о низости, подлости и жестокости. Когда людей сминает и ломает жерновами времени, все низменные стороны человеческие проявляются в полной мере. Вылезает звериная сторона сущности человека.
Но… Человек онтологически способен и на зло, и на добро. Поэтому под тем же прессом, отбраковывая ложный и пустой наносной материал, проявляются из породы и совсем другие качества человека: сила духа, воля, способность к самопожертвованию.
История — вещь многогранная. Всяко было. И так. И так.

Тогда в чём защита исторической правды?
А правда в том, что фашизм — несомненное зло и преступление против человечества. И что победа над фашизмом — величайшее завоевание Человека. И ни в коем случае нельзя забывать о принесённых в жертву миллионах жизней, сделавших это завоевание возможным.

И это всё? Но разве можно не сказать, что наибольшее число погибших за Вторую мировую войну пришлось на Советский Союз? Что советский народ телами своими выложил и кровью полил весь путь к победе. Такой жертвой расплатился, что багровый рубец будет болеть в памяти ещё не одного поколения.
Тогда и про Холокост обязательно.
И про потери других стран.
И про сопротивление нацизму, о героизме, в том числе немецкого народа, о многочисленных случаях помощи евреям под угрозой собственной жизни. Ведь и это часть истории. Разве не так?
Обо всём рассказать невозможно. История слишком всеобъемлющая вещь, чтобы судить только с какой-то одной стороны.
Давай оставим так?
Нет.

Хорошо. Тогда пусть завершением станут официально известные факты.
Во Второй мировой войне приняли участие 62 страны (80% населения Земли). Общие людские потери составили до 65 млн человек. Города Хиросима и Нагасаки были полностью уничтожены в результате единственного в истории случая применения ядерного оружия.