Глава 7

Разрушение старого гнезда

Жизнь продолжалась с ежедневной порцией удовольствий: улучшение быта с минимальной затратой средств.
Дед присутствовал при всех работах, молчал и наблюдал за моей деятельностью. Тётка жены гуляла по городу, и, нагулявшись вволю, отдыхала. Не верилось старушке, что после любой по длительности прогулки по городу ей не нужно думать о том, как добираться до забытой Богом и людьми родимой деревни.
Я появлялся у стариков только по делу, старался не вторгаться в их жизнь, а им такие мои соображения казались иначе:
— Мало ты у нас бываешь! – после такого заявления я стал бывать чаще. Да и заметил за собой: после напряженной беготни в поисках жилья для них, после всех забот и хлопот по ремонту дома, у меня наступило какое-то расслабление: «Чего ещё? Крыша у стариков есть, печка с газом исправна, харчей хватает». Прошла первая зима.
Я продолжал жить расслабленным, чего нельзя было сказать про деда:
— Надо бы дом в деревне разобрать, там добра много осталось… Сюда бы его перевезти, а то соседи растащат на дрова – в нём заговорил дух колхозного кладовщика.
— Какое там добро!? Что там хорошего? Ты когда дом строил?
— После войны, в войну-то старый дом на том месте сгорел…
Такой зуд дед устраивал регулярно, вежливо и тихим голосом не давал забыться. Ну что может быть полезного в старом дедовом доме в деревне!? Дрова! Так нет же, эти сельские жители готовы перевезти последнюю щепку! Щепка не нужна, но не дай Бог, если этой щепкой поживится сосед! Как можно спокойно спать, когда в это время кто-то присваивает его собственность!
И я пал. Сдался, капитулировал! Взял отпуск, это был май, и отправился в единственном числе рушить «Карфаген». Делать развалины из покинутой усадьбы. На второй день отпуска я уже сидел на коньке крыши дедова дома крытого шифером, слушал песни радиостанции «Маяк» и любовался самой красивой природой, которая есть только в средней полосе Руси! Горланил «Маяк» из переносного приёмника:
«Школьница, мне так тебе в любви признаться хочется,
школьница, ну что же под лопаткой так болит»!? –
под моими лопатками пока ничего не болело, боли к нищим домовладельцам приходят позже…
Кровля старая, шифер послевоенный, укрывал дом от дождя и снега пятьдесят лет, а потому ломался от одного взгляда, без воздействия инструментом для демонтажа. Возможности провалиться на чердак соотносились как 1:99 и единица приравнивалась к хождению по минному полю без миноискателя. Можно применить и «тонкий лёд». Если доложить деду:
— Шифер ни на что не пригоден! – что дед подумает?
— Врёт, не хочет возиться. Лодырь.
Верх, как принято называть в домостроении крышу, разобрал за два дня, добрался до хребтины дома — матицы, главной балки потолочного перекрытия и возрадовался велию радостию:
— Мать моя, так это лиственница, царица деревьев, образец прочности и твёрдости, не дерево, но сталь! Прослужила дому пятьдесят лет – послужишь другому дому ещё столько! Царица, здравствуй! – стукнул «царицу» гвоздодёром и матушка отозвалась звуком, какой испускают только ушибленные лиственницы.
И ты, читатель, если встретишь древо, кое собираешься пустить основным в опоре — стукни по нему чем-нибудь металлическим, и если древо не отзовётся звуком, средним между металлом и деревом – это не лиственница.
Тяжёлую матицу сгружал на землю с предосторожностью, будто балка не из прочной лиственницы, но из хрусталя:
— Тяжеленная, матушка… матица, опора дома, мать! – сгружал в гордом одиночестве на землю и не мог избавиться от мысли:
— Матица – не блок египетских пирамид, строителям пирамид труднее приходилось, блоки-то вверх поднимали! А у тебя – всего-то сброс, мелочь, повод для гордости отсутствует. Одному такую балку на дом поднять без всяких особых приспособлений – героизм, есть чему удивиться, а сбросить вниз – мелочь… Вот как погрузить такую тяжесть на перевоз в город – не представляю… Буду думать… Обычно шофера помогают, заплачу… Но что в городе делать матице из лиственницы? Для какой нужды везти?
Когда на другой день прибыл в усадьбу продолжать «разрушение Карфагена» — матицы не было:
— Украли… суки… — злость была слабой, не на полную мощность и без желания выяснять, кто украл, в соседнем доме продолжали жить старики, а в деревни за рекой проживала пара крепких сынов с нахальными рожами. Им поднять и погрузить матицу в колёсную технику – плёвое дело, а потому двум от одного задавать вопрос:
— Ворьё сучье, с нищего рубаху сняли? – не рискнул, но по возвращению с «руин Карфагена» посетовал деду:
— Единственно ценная вещь твоих объектов жилого и хозяйственного назначения — матица из лиственницы, да уплыла в неизвестном направлении!
— Понятно, сенькины ребята, мордовороты, сработали… Водилось за папашей, любил украсть… И деткам талант передал, — нет худа без добра: после отплытия матицы дедовы просьбы «надо бы перевезти добро из деревни» прекратились. Хороша заповедь «не укради», но матица из лиственницы – лучше! – и в мыслях поблагодарил воров:
— Зачем, для какой нужды в городе матица из лиственницы? Как везти в город? Не, всё же спасибо сказать надо — избавили от забот по её перевозке! Бревно представляло ценность и его спёрли! Есть чему посмеяться в отечестве нашем, — но когда рассказал деду о пропаже – старик ненадолго взгрустнул.