Мемориал или послесловие

«Arbeit fur den Frieden»

Милая Almuth!

Лет двадцать, или около того, живёт история о коробочке под сигареты из тонкого авиационного дюраля с выгравированным орлом и надписью латиницей: «L. Hepp».
Короткий повтор: коробочка сделана твоим соотечественником, пленным ефрейтором-санитаром Вермахта Лотхаром Хеппом и до встречи со мной пролежала в сельском коровнике половину века. Могла и не встретиться. Случай.
Портсигар оказался у меня через пятьдесят лет после смерти мастера в сорок седьмом в нашем городе, а потом Zigarettenitui ещё пятнадцать лет пробыла в моём «плену», и все пятнадцать лет ждал случая передать Zigarettenitui родственникам Лотхара. Искал кустарно, как мог, и в поисках помогала, а если честно признаться – основным расследователем выступала Frau Galina, школьный преподаватель немецкого языка.
На все запросы Германия отозвалась девятью фамилиями Хеппов, а интересующая Lothar Hepp всего одна – следовали подробности: где родился, когда, кем служил в Вермахте…
Печально, но никого из Хеппов не осталось в живых…
Желание отдать вещь, не принадлежащую мне, не проходило, но кому отдать не знал. Разве послать почтой в музей в Карлсхорсте? – на что тамошняя сотрудница, русская, ответила:
— Ни в коем случае, могут быть осложнения с таможней: это всё же историческая вещь! Раритет!
— Извиняюсь, портсигар моя собственность, могу и не отдавать, таможня в таком случае в стороне, не указ. Алюминиевая коробочка, сделанная пленным солдатом Лотаром Хеппом трофей, а как стал трофеем не всем знать положено! – разозлился прилично!
А тут известие получил: погибшим в боях и умершим в плену солдатам вермахта в соседней области Мемориал открыть собираются, всего-то в полутора сотнях километров от моего города. Немедля подумал: «На открытие Мемориала кто-то обязательно прибудет из Берлина – вот и передам портсигар в музей Карлсхорста…» — что музей в Карлхорсте русский вначале не подумал…
Как всё обернулось – знаешь. И хорошо, что так получилось: Карлсхорст — русский музей, а портсигар – немецкий. Он должен храниться в немецком музее… На крышке гравирован древний немецкий орёл и надпись: L. Hepp.

В день открытия места печали и памяти, экспедиционный корпус числом в три боевые единицы, среди коих главной фигурой выступала учительница немецкого языка, второй – дочь и при них я, вывалился из электрички на платформу славного города и отправился в такси к Мемориалу… Добрались без происшествии за умеренную плату.
После высадки у входа в Мемориал, через время менее секунды, навалилась непонятная тяжесть…
Заявить о себе «чувствительный человек» — не могу, далеко не так, чувствительность растерял на дороге длиною в шесть десятков лет и богатой многими событиями, но какова причина потерь чувств – не могут сказать, их много и все разные. Поэтому слёзы при воспоминаниях о погибших, как с одной, так и с другой стороны, и чьи кости покоятся ныне на Мемориале, по моему лицу не потекли: давняя война, шесть десятков лет прошло, сам краем зацепился о войну, два года оккупации и год с тремя месяцами лагеря в Польше. Казалось бы, должно до слёз от боли сжаться сердце. Но нет. Почему? Пожалуй, сработала простая и понятная истина:
— И ты умрёшь… — увидел Мемориал, и мысль о собственной смерти удвоилась. Думаю, места массовых захоронений, эти квинтэссенции печали, оказывают воздействие и на чувствительных людей, и на рассудочных.  Мемориал заряжен энергией печали, и главный излучатель грусти – арка. Иного названия, кроме «Портал печали» не увидел, хотя есть и другие, не менее точные, вроде: «Ворота в вечность».
Вспомнились сравнения, кои знал: на поле захоронены кости солдат, цивильных нет, цивильных с оружием не бывает, не лежат здесь цивильные… цивильными мы остаёмся до момента пока не берём комплект военного обмундирования и не становимся в строй с орудием убийства в руках. Всё, alles, цивильность кончилась и ты вместе с нею!

Тогда верно, ошибки нет… Вот они, громадные, впечатляющие ворота для входа туда, но никто и нигде не додумался поставить ворота для возвращения оттуда… Единственный «портал», через который мы выходим в жизнь – у матерей… Туда – следуйте пачками во все времена и у всех народов, будьте любезны, и ныне не откажут проследованию туда без остановок и перерывов. Но чтобы оттуда кто-то заявился в мир живых? Кого благородная медицина большими усилиями вернула оттуда – не в счёт:
— Работа у медиков такая — покойников оживлять…
Не думаю, что моё угнетение Мемориалом передалось спутницам, но и они почему-то поникли. Или мои угнетения ни при чём? Хорош или плох Мемориал – речи не было, но учительница фрау Galina тихо, будто кто в чистом поле мог услышать — проговорила:
— Быстро кладём цветы — и бежим отсюда! – выяснение причин, по которым спутницам как можно быстрее хотелось покинуть Мемориал, отложил на потом.
К твоей мудрости прибегаю: ныне в отечестве моём дадена воля медиумам всех сортов и расцветок, их почему-то у нас называют «экстрасенсами». Во всём мире – «медиумы», и только в России – «экстрасенсы». Но дело не в названии, понимаешь.
Многие чудеса и способности показывают рядовым гражданам одарённые духами люди, многие чудеса видимого мира объясняют, предупреждают:
— Места захоронения людей, кладбища то есть, излучают энергетику, но в каких единицах измеряется энергетика — ещё ни один экстрасенс не выяснил.
Короче, на бывших местах вечного упокоения нельзя что-то строить и делать аэродромы. Последние – особенно: число катастроф возрастёт выше всяких норм. Хотя, какие могут быть естественные нормы по катастрофам в авиации?
Вопросы по пройденному материалу: если места захоронений человеческих останков отрицательно влияют на живых – зачем их устраивать? Может, правы были твои и мои древние предки, когда умерших сжигали, а прах – развеивали? И почему ныне места вечного упокоения должны тяготить посетителей? И если да, то насколько глубоко? Какова степень угнетения допустима на местах вечного упокоения, как она отражается на последующем здоровье посетителей, до какого состояния? Или вообще никак? Следует ли посетителям всех Мемориалов оставлять отдушину в чувствах? Какого размера, и в чём?
Ни о какой радости в местах захоронения останков человеческих речь не идёт, единственная музыка, коя исполняется над могилами — всегда траурная. На воротах кладбищ и прочих мест упокоения усопших предлагаю метровыми кириллическими письменами изобразить текст утешения:
«Все там будем!» – почему бы и нет? Если на одних воротах когда-то были слова «Arbeit macht Frei» латиницей, то почему не заявить кириллицей, что мимо того места ни один живущий не пройдёт? Владею рецептом избавления от тяжести на душе после посещения мрачных мест: выпить стакан доброго вина от собственной лозы и, не закусывая, поделиться мыслями с милой женщиной.
А тогда, при посещении Мемориала, особо сильно впадать в печаль не позволяла память:
— Древние арии усопших и погибших сжигали, и, думаю, в таком способе резон видели: ничего материального от ушедших туда не оставлять, жечь! А память, какую заработал – пусть живёт, куда деваться от памяти.
К геопатогенности Мемориала добавился нудный, мелкий и холодный дождь средины октября месяца. Такие мелкие дожди, но в другом месяце, летнем июне, у нас носят название «огурешничек», то есть ускоряющий рост «гуркен».
Вот оно, оказывается, дождь был причиной, по которой спутницы встрепались и убежали, так и не дождавшись начала траурной церемонии. У спутниц не было времени разбираться в чувствах и выяснять суть вопроса: почему живые не любят задерживаться там, где лежат мёртвые, — поэтому они и бежали без рассуждений.
— Ты и выясняй! — что взять, женщины!
Если с другой стороны подойти к Мемориалу – место выбрано правильно: безлюдное и близкое от трассы. Будет у проезжающих желание посетить Мемориал погибших солдат – свернут с трассы, посетят место печали, почтут память погибших. Глядишь, и задумаются: правильное место выбрано, скромное, без настырных излишеств и показухи на тему любви к усопшему. У бывших врагов мёртвые равны и оградами не отделены друг от друга.
… Путешественнику, посетившему Мемориал, всё бы пришло само, без подсказок, и наполненный печалью, продолжил путь с максимальным соблюдением правил дорожного движения.

* * *

Уж коли добрались до Мемориала, то не войти через арку на территорию было бы чем-то неестественным. Но далеко от входа не заходили: что разглядывать в чистом поле? Скромные поминальные плиты серого гранита с именами упокоенных солдат стоят близко от входной арки. Тут же мысленно назвал их скрижалями, но ничего не сказал спутницам: они возлагали цветы погибшим солдатам, не глазеть приехали, но примириться. Христианская заповедь гласит: «возлюби врага своего», — но где враги? Разве кости, ныне лежащие под серыми плитами враги? Тогда где друзья? Мёртвые достойны цветов, смерть всех уравнивает: друзей – с друзьями, врагов – с врагами, а уровнять друга с врагом для смерти – пустяковая работа…
Сыпал дождь, редкий и нудный дождь октября месяца средней полосы России. Дождь в нашем октябре обычное явление вот уже многие тысячи лет. Немедленно представил тех, кто более половины века назад намокал в окопах и проклинал холодный дождь, и чьи кости ныне покоились в земле Мемориала. Не сидел тогда в окопе земли и не ждал команды на подъём в атаку. И следом другая, вопрошающая мысль:
— Кого радовала вода с небес середины октября месяца? Почему бы холодной воде с небес не примирить враждующих? Простой была вода, не святой и примиряющей, потому-то и продолжались боевые действия, а будь вода святая – взаимные убийства прекратились немедленно. Сверху лилась, уж ей-то следовало быть святой и очищающей. Ан нет, было не так, холодная вода октября месяца сверху не радовала ни одну из сторон. О чём Мемориал говорит живым?
Осенний дождь приятен, если на него любоваться из окна тёплого жилья и никуда не нужно идти, а если какая нужда и выгонит – радость останется: «Ничего, в тепло вернусь, отогреюсь…» — но дождь в чистом поле без укрытия и усыпанном трупами – что придумать страшнее?
Меня трудно чем-либо разволновать… но…
Альми, повторяюсь: Мемориал гнетущий… Печальный. Может и не прав, но смерть для меня — явление, освобождающее от земных тревог, боли, забот и волнений. Радость бывает одна… Но в смерти её точно нет.
Если радость бывает, то только в жизни.

* * *
Фантастику любишь? Если да, то какого сорта? Плохо понимаю фантастику, поэтому и фантазировать не могу. Если когда и вхожу в фантастическое, то оно какое-то слабое, бледное, немощное и рахитичное. Убогое и неинтересное. Оно и понятно: как можно фантазировать на тему, кою не понимаю? Как можно любить непонятное? Так мы устроены.
Древние любили воскрешать мёртвых, верили в воскрешение, жили радостью предстоящего воскрешения, и такая их вера, правда, в изменённом виде, докатилась и до нас.
Но никто не задумывался прежде: а можно ли молитвами, очень горячими, раскалёнными, вернуть к жизни умерших? Кому-нибудь когда и кого удавалось вернуть с того света? Рассказывают, что был у греков музыкант, прогулявшийся на тот свет за подругой, но это был единичный случай, поэтому он и вошёл в историю народов.
Старания врачей-реаниматоров, тех, кто иногда возвращает к жизни основательно умерших – не в счёт. Основательно умерший — это когда наш главный мотор отключается и не собирается включаться после пяти минут простоя.
Все прочие факты воскрешения из мёртвых подлежат сомнению: или воскресший был не совсем мёртв, или… что может быть иное?
Кинематограф освоил воскрешение и на сегодня может воскресить кого и что угодно. Заплатите кинематографистам за труд – и они воскресят!
Монополия на воскрешение только у киношников, поэтому кого оживлять, а кого нет — решают сценаристы и режиссеры.
Радует свобода выбора: кого воскрешать, а кого не стоит, -но если свобода выбора настоящая, то тех, кого не воскрешу я – воскресят другие. Наблюдается эдакий плюрализм желаний, плюраль, множественное число с немецкого.
Сегодня позволительно воскрешать и героев, и злодеев: доходное дело. Интерес к подробностям в деяниях злодеев двадцатого века оценивается во много раз выше и дороже, чем деяния героев, и почему такое происходит в среде простого народа – этот феномен ещё никто не объяснил.
Нет объяснения и такому: каждый год появляются новые сообщения о деяниях и речениях великих злодеев прошлого, но сколько будет написано о них в будущем и сколько пишущие заработают на описании деяний великих злодеев прошлого — ни один мудрец сказать не может.
Эра примирения пришла на нашу землю, сколько можно питаться прежними страданиями? Но эра какая-то однобокая: на печальном торжестве открытия Мемориала присутствовал один победитель в чине полковника в прежней военной форме и при регалиях.
Полковник трудно, неуверенно, коротко что-то сказал о примирении и не забыл упомянуть прошлый героизм победителей. В речи старого вояки чувствовалась прежняя, советская правка: уж очень трудно человек выдавливал слова. Ну, это, пожалуй, от возраста. Полковник окончил речь, но кости солдат, лежавшие на поле ничего не ответили полковнику. Промолчали солдаты, кто дожил до открытия Мемориала: никто из оставшихся не присутствовал на Мемориале, а если кто-то и был — как было узнать? Военную форму прошлой германской армии надевать нельзя.
А в кино? В фильмах о войне немца с русским, где с наслаждением и яростью предаются взаимному уничтожению, процесс «взаимного человеколюбия» длится до момента, пока режиссер не рявкнет в мегафон:
— Снято! – замысел режиссера выполнен и до съёмки следующего эпизода работа актёров остановлена. Перекур. Костюмов «враги» не снимают, мирно сидят рядом и отдыхают от войны. Делают кино.

 * * *

Alma-Mater! Давай и мы фильм сделаем? А? Почему нет? Если критическим замечанием разнесёшь в пух и прах фантазии – будет zeer gut, извинюсь и переделаю сценарий так, как захочешь: кино – не жизнь? в кино можно переснимать эпизоды до бесконечности, или пока деньги не кончатся… Если потребуют — готов отречься от заблуждений любой глубины, убавить и смягчить звучание некоторых мест, сгладить острые углы и направить движение фантазии в указанном направлении… Наши фантазии — как кони, им узда нужна…
Говоришь:
— Никогда не писала сценариев? – не писал и я, но когда-то начинать нужно. Если кто-то неизвестный заслоняет от нас прежних противников, то, может нам, призвав фантазию, следует показать их? Хватит наших двух фантазий для сценария? Если кто-то поправит – примем замечания, и это будет третья фантазия, но начинать нужно с наших. Gut?
Фильмы – это вольное и свободное изложение того, чего не было, и быть никогда не может. И подлое занятие: если верить фильмам, то окружающий мир совсем не такой, какой есть на самом деле.
Начинаю, а ты – присоединяйся!

Кадр 1

Фигура женщины в простейшем одеянии и в чёрной шапочке стоит внутри Мемориала недалеко от входной арки.
Чёрная шапочка на голове – траур и первое условие христианского учения: в местах вечного покоя голова женщины должна быть покрыта. Мужчина, наоборот, должен обнажить голову.
— Оператор, поверни камеру и покажи крупным планом посиневшее от холода лицо женщины… Оно, конечно, так поступать нельзя, показывать замёрзшее молодое и красивое женское лицо – грех, но для кино правда жизни – превыше всего! Невозможно изменить погоду октября месяца в средней полосе России, поэтому лицо женщины из далёкой Германии не меняется с синего на розовый телесный. Если гримёры вздумают отойти от правды жизни — не снимать, а все расходы по задержке – взыскать с них.
— Замёрзла, бедная! – слова поэта «унылая пора, очей очарованье…» — для женщины, находящейся много часов на открытом пространстве Мемориала в октябре месяце, слова русского поэта равны издевательству.
Aug (глаза) стоящей поминаю к месту: они удивлённые, а потому и прекрасные. Единственное, что не поддаётся холоду – наши глаза: при любой температуре окружающего воздуха глаза наши остаются неизменными.
Почему только удивлённые глаза прекрасны? Ответ прост:
— В живых оптических приборах людей с названием «удивлённые глаза» отсутствуют низменные страсти и желания, ложь и обман. Удивлённые глаза — чище золота в три девятки и бриллианта чистой воды, такие глаза имеют другое название: чудные. О чудных глазах знают те, кто имел счастье хотя бы однажды их увидеть. Те, кому повезло увидеть чудные глаза — становятся поэтами, или, вроде меня, что-то пытаются сказать прозой.
— Господин оператор, сделайте крупный план лица: глядишь, у зрителей появится желание отогреть замёрзшую женщину:
— Поди, не звери какие-нибудь!
И поймут зрители: живым глазам следует кланяться, но не костям убитых, мёртвым хватает нашей доброй памяти о них.
Рассказывать о мёртвых труднее, чем кланяться их костям, поклоны проще: согнулся – и можешь забыть о том, чему кланялся. Так просто….
В основе христианское учение против поклонов материи, учение первым признаёт Дух. Дух – это что-то невидимое, неосязаемое, недосягаемое, тонкое и великое, дух наш – субстанция самостоятельная, ничему и никому не поддающаяся, а кости – вот они, в избытке, костями проще внести в сознание трепет и почтение, что и делается в настоящее время…
— Кости — формованный определённым образом элемент кальций! — Грех усугубляется тем, что ты, обуреваемый гордыней, не хочешь задуматься над вопросом «кто этот кальций сформовал»!
…сыплет мелкий, холодный дождь. Куда деваться иностранке в чистом поле от дождя октября месяца в средней полосе России? Греться способом, коим греются аборигены многие тысячи лет – ей нельзя: слаба, её природный «внутренний двигатель» не сможет работать на русском «топливе», не выдержит. Не выстоит.
Поразительно. Мемориал построен, а хотя бы маленькую избушку, чтобы укрыться от непогоды – ни одна из голов не догадалась поставить! И печку типа «буржуйка» в избушке – обязательно! Вот оно: «думаем о мёртвых – и проходим мимо живых»! От снежных заносов дорогу защищают лесопосадки, топлива в них – не меряно, бери, топи печь – тебе спасибо скажут, если защитные полосы от хвороста очистишь! – вместо избушки и печки – сквозная входная арка. Красивая. Высокая. Впечатляющая. Холодная и мёртвая… Арка, объясняющая разницу между «живыми» и «мёртвыми»…
…женщина неподвижно стоит у внутреннего входа арки и смотрит в пространство Мемориала. Чего ждёт, что высматривает на громадном поле? Что собирается увидеть? Сотни раз окидывала взглядом мемориальное поле, помнит его до последней скрижали с именами погибших соотечественников, но всегда смотрит…

Кадр 2

… и вдруг фонограмма давит слух низким, негромким гулом! Если бы Среднерусская платформа находилась в списке сейсмически опасных и неустойчивых районов, то у женщины могли появиться страхи:
— Землетрясение! – гул походил на работу тяжёлой артиллерии, но откуда было знать маленькой женщине на русском геопатогенном поле о работе дальнобойной артиллерии военных лет? Никогда не слышала такой музыки, и с чем-то сравнить исходящий от земли гул не могла. Поэтому стоит неподвижно и смотрит на поле…
… и видит, как неплодная, бросовая земля Мемориала в пятидесяти метрах справа от входной арки, зашевелилась!
Большие глаза женщины стали ещё больше, но сказать, что они вылезли из орбит не могу: глаза женщин, способных удивляться в любом возрасте, никогда и ни при каких условиях из орбит не выходят…
Было от чего увеличиться оптическим устройствам: из земли встал человек в форме полковника Вермахта и отряхнул мундир. В полной парадной форме и с наградами. Витые погоны мундира были белы так, будто и не пролежали в земле шестьдесят пять лет…
… земля продолжала шевелиться, выпуская людей в военной форме Вермахта, а офицер стоял и смотрел. И когда последний солдат восстал и отряхнул прах с ног своих, — офицер повернулся лицом к выходной арке и поднял правую руку вверх. Левая рука лежала на поясе, где в кобуре покоился «Парабеллум».
Вышедшие из земли люди в форме распрямлялись, привели в порядок форму и замерли, как прежде, в ожидании команды.
Убитые когда-то в бою держали в руках оружие, сдавшиеся в плен без оружия, пленных солдат с исправным оружием в руках не бывает.
Древний закон ариев оставался в силе и сейчас: «Павший с оружием в руках воин попадал в рай героев Валгаллу», — будь то древний меч, или автомат MP-43. Но почему на пряжках новых солдатских ремней не было прежней надписи:
«Gott mit uns», — фантазия молчит…
Если не знать, что древняя, жестокая и ненужная война окончилась можно думать, что люди в памятной военной форме поднимаются из окопов и готовятся к последней атаке… или кто-то снимает фильм на тему о прошлом.

Кадр 3

Поднявшиеся – не мертвецы в полуистлевшей одежде, коих ныне в изобилии показывают в фильмах ужасов, у наших восставших не голые черепа с пустыми глазницами и в касках, нет, это нормальные люди с малым дополнением: глаза у восставших отсутствующие.
Каюсь, во время разгула фантазии хотелось изобразить восставших привычными, стандартными, неприятными и пугающими киношными зомби, или приевшимися вампирами. Подумал:
— Киношный шаблон на зомби существует? Существует, есть такой, вот и пусти в дело смесь живых с мёртвыми… Чего велосипед изобретать? – но что-то схожее с совестью возразило: — Стыдно пользоваться чужим, за такое и по шапке получить можно. Нужно изобрести своё, лучшее. Да и погибшие стоят большего – и убитых шестьдесят пять лет назад солдат твоего отечества увидел живыми.
Что далее, какие соображения, что говорит твоя фантазия?
Должны быть отличия между зомби из старых заграничных фильмов и солдатами Вермахта, коих подняла моя фантазия.
Прелесть всякой фантазии в том, что она, как верная жена, принадлежит только своему создателю и никому иному, только о своей фантазии могу сказать моя, и ничья боле… если, разумеется, не поделюсь с кем-то ещё…
О женских фантазиях в адрес мужчин пусть расскажут другие.
Почему восставших из мертвых одел не в истлевшую одежду, а в новую, с иголочки? Если живые в порванной одежде стараются закрыть причинные места руками – у скелетов забота закрыть отсутствующее отпадает, воскрешенные во плоти, и посему и форма на них исправная. Ain.
Zwei: поднял убитых не потому, что так захотелось, но в подражание учениям о воскрешению из мертвых в жизни будущего века.
Когда придёт воскресение никто не знает, «тайна сия велика бысть», в переводе на понятный язык: «не всем знать дано!», — и если так, сроки воскресения каждый волен определять в меру собственных представлений.
— На какую нужду нажитое добро, если завтра конец света и воскрешение из мертвых… Страшный суд ожидает богатых, а чтобы не пугаться будущего – живи голым сейчас? Нищету не запугать, нищета при жизни страхов натерпелась…
Шесть с половиной десятков лет кости солдат Вермахта пролежали в земле, хватит! Сколько ещё ждать команду «подъём»? Почему павших поднять без команды нельзя всякому, кто захочет, будь желающий злодеем или человеколюбцем, героем или трусом?
Отклонений и нарушений в процессе воскрешения нет, всё происходит согласно учению: «… и мёртвые восстанут из земли (праха)».
В отечестве нашем началось тихое, скромное воскрешение из мертвых старым испытанным способом: возврат речений и монументов общеизвестных правителей. Нужное Истории действо свершилось в людном месте, на станции столичной подземки:
— Станция должна иметь первозданный вид! – что первозданный вид обрадует только одну часть пассажиров, а вторую часть будет пугать скульптурой вождя всего советского народа в полный рост, или более, — факт в рассмотрение не принимается.
Странное дело, сегодня желающих воскресить злодеев прошлого больше тех, кто хотел бы воскресить героев. Оно и понятно, что делать обычным людям в этом мире, что могут? Живут не думая, как возвысить, или хотя бы удержать на месте величие нации, потому и ожидать от них великих потрясений не следует. А потрясения нужны!
Поднять лежащие в земле Мемориала кости и нарастить плоть на них? Или не лезть не в своё дело? Оно, конечно, можно и не заниматься не своим делом, но не хочу ждать воскресения, начну поднимать убитых и умерших в плену немецких солдат прямо сейчас, на Мемориале! Пусть заслужу от компетентных товарищей обвинение в плагиате и дешёвом подражании, пусть!
Мемориал посетил не затем, чтобы посмотреть, как иностранные граждане почитают павших соотечественников. Хочу видеть убитых живыми! Всех убитых!
Сжигай убитых так, как когда-то древние арии сжигали окончивших земное существование – да, тогда бы ничего не получилось, из земли прах поднять невозможно, никто бы не восстал и многие тысячи военных людей не двинулись с поля Мемориала на выход…

Кадр 4

…Оберст опустил руку, чётко, по-военному повернулся кругом и медленно двинулся к арке на выходе из Мемориала. Поднявшиеся военные выходили на дорожки, выложенные серой гранитной брусчаткой, и на малом отдалении следовали за командиром…
И тишина… хотя тишину можно заполнить шумом дождя… Трудность вижу: дождь октябрьский, мелкий, громкого шума не делающий.. Это не летний бурный ливень крупными каплями, нет, это мелкий осенний дождь, его и русские не любят…
Звукооператор, введи фонограмму звука кованых солдатских сапог по гранитной брусчатке… В архивах фонограмм есть настоящий звук от встречи немецкого сапога с булыжной мостовой? Пусти его, но не что-то другое: иные звуки повредят фильму.
Написать «женщина у входа под арку замерла от ужаса» не могу, женщина не замерла, не обуял ужас, женщина стояла вытянувшись по-военному с высоко поднятой головой!
«…проходящий офицер, не поворачивая головы, отдал женщине честь: много лет разыскивала кости убитых на полях сражений и умерших в плену соотечественников, заслужила и большего!
И каждый из проходящих солдат приветствовал женщину у выхода с мемориального поля. И пока последний военный не миновал арку — женщина стояла прямо, не шелохнувшись от падавших на лицо холодных капель дождя середины октября месяца…
…и случилось ещё одно чудо: как только последний военный миновал арку, а это был Lothar Hepp, ефрейтор-санитар, родившийся в 1913 году в селении Happertschausen, человек гуманного занятия в негуманном военном деле – растаяли и очистились поминальные плиты серого гранита от имён и фамилий павших в боях и умерших в плену солдат, будто мастера, много дней трудившиеся с надгробиями к ним не прикасались.
Первые восставшие из мёртвых, как и в прошлой жизни, быстро, чётко, без единого лишнего движения, без команд, строились в походную колонну на пространстве между Мемориалом и дорогой, пролегавшей в паре сотен метров от арки. Дорога вела на Запад…

Кадр 5

Не унимается фантазия и продолжает рисовать картины… Как унять? И нужно ли? Или напрасно поднял убитых и умерших в плену немецких солдат? Как далее поступить с колонной восставших, куда направить? Заявить шаблоном «обстановка выходит из-под контроля»? Прошу помощи, мёртвые подняты, а как уложить на прежнее место не представляю… и нужно укладывать? Чего тогда поднимал? Вопросы, сомнения…
Вариант нумеро айнс: растворяем восставших в пелене осеннего дождя до времени, когда к Мемориалу подъедут автобусы из Германии с родственниками покоящихся солдат и повторить подъём?…
Что потом? Укладывать где были? Тогда зачем поднимать? Чтобы показать детям и внукам?
И если воскресил — в какой реестр вписывать воскресших? Кто они? Враги, как прежде? А разве в мировую философию не вписана издавна истина «О мёртвых или хорошо, или ничего»? Разве восставшие не прошли очищение смертью, разве не списаны с них прошлые грехи? Разве не является принципом прав человека и уголовного права формула «Дважды за один грех не наказывать»?
Пусть пока движутся на Запад. До первого селения на дороге. Пять, или шесть километров, всего-то час ходу, а пока они идут — времени хватит на то, чтобы придумать продолжение… Фантазии повторяют наши характеры, авось и моя пощадит и подарит продолжение. Пощадит и что-то выдаст… Или не следует ждать тех шестьдесят минут, кои потратит колонна на путь до первого селения, а прямо сейчас колонну восставших из мёртвых солдат Вермахта растворить в воздухе осеннего серого, дождливого дня? Рассеять, как туман? Или мираж? Хотя, откуда взяться миражу в октябре месяце в средней полосе России? Мираж в наших краях — куда большая фантастика, чем всё остальное.
Ах, кино! Твоими возможностями показать растворение в воздухе многих тысяч восставших солдат и офицеров немецкой армии – простое дело, кинематограф способен на большее! Сравнивать мои фантазии с возможностями нынешнего кино – это больше, чем простое нахальство, такому и названия нет! Но фантазия – моя, и могу распоряжаться ею, как вздумается! Как захочу! Или как она позволит…
Какой была бы жизнь, если жёны позволяли обращаться с ними так, как мы обращаемся со своими фантазиями!
Могу в уста воскресшего герра оберста вложить слова, коих при жизни господин офицер Вермахта никогда не говорил? Дозволить господину полковнику во имя примирения и силой измышления моего обратиться к солдатам с пятиминутной речью? И без бумажки?
Вижу резолюцию: «Разрешить!» – дана потому, что запретить нельзя. Запретить длинные речи может только дождь: вымокнут солдаты выслушивая мой бред! Пусть они и видимые, но как бы и бесплотные. Что им дождь! — испытали на себе русские осенние дожди прежде, ничего нового, так чего прятаться от дождя сейчас? — военная форма оставалась сухой, но держать людей под дождём ради пустых речей – не в привычке офицера… Растворить их осенним дождём?
— Nein! На восток продвигались с боями, и с этого поля на запад уйдём мирно. Своими ногами уйдём! Всякая дорога имеет два направления: «туда» и «обратно». Не выпало уйти в древности – уйдём сейчас!
— Achtung, comrade! Слушать команду: марширен только на Запад! Домой!

Кадр 6

Остановиться? Продолжать? Моё несчастье: если какая-то ненужная и шальная мыслишка появится – тут же, без задержек, превращается в картинку кою ничем не прогнать, вижу придуманное. Вижу лицо герра оберста, и владей хотя бы слабым талантом художника портретиста — написал портрет полковника. Маслом. Размер холста: метр на шестьдесят пять сантиметров. Портреты рядовых вполовину меньше. Вижу не напрягая воображение: память об оккупации умрёт вместе с телом.
Как думаешь, какая нужда поднимать убитых?
Вот для чего: Германия заботится о местах захоронениях своих солдат на русской земле, но не меньше заботится и об останках советских солдат на своей. Не велик каравай на один рот? Не слишком много забот маленькой Германии? Не проще поднять убитых, и они, как шестьдесят пять лет назад, ведомые командирами, походным маршем двинутся in Deutschland из мест, где ныне покоятся их кости? Стоит придумывать анабазис, и что творилось с живыми людьми в местах, где пройдут поднявшиеся? Даже мне интересно…

Кадр 7

В шести километрах от опустевшего Мемориала большое село. Асфальтированная молодая дорога в звании федеральная, шириною в четыре машины делит село на две части.
Все наши сёла разделены дорогами. Если дорога соединяет две губернии – она определяется, как трасса федерального значения. Жители сёл, через которые проходят такие трассы, считают себя родившимися в рубашке: через село обязательно проходит автобус. Как часто и сколько единиц транспорта проходит – дело десятое, но связь с внешним миром есть. Колонна вступает в село…
День осенний, субботний, на половину свободный от повседневной работы, а посему жители в домах…
… и когда голова колонны миновала первые дома – обитатели от мала до велика высыпали на улицу, смотрели на проход солдат древней германской армии и рассуждали:
— Гляди-ко, немцы! Откуда!? Ай, опять война!?
— Какая война!? По телевизору ничего о войне не сказали! Идут с востока, те, в старину, пришли с запада! Ловишь разницу? Да много-то как! Откуда столько набралось?
— Кино снимают – говорили зрители из молодых, их принято продвинутыми называть.
Старые люди с остатками памяти о событиях военного времени — молчали: «Какое, к дьяволу, кино!? Что-то не так…» — а как – не могли сказать, и пока последний иноземный солдат из прошлого не прошёл мимо жилища — не уходили с места…
Идущие не смотрели по сторонам, и можно было думать, что ничего не видят, или всё вокруг их не касается. В этом месте можно нагнать страху могильным холодом, исходившим от солдат, заявить, что запах смерти от проходящих отравлял дыхание живых, но как заявлять такое, если ничего подобного не было?
Что думали живые, когда смотрели на движение громадной колонны частично вооруженных солдат прошлой немецкой армии!? Солдат вражеской когда-то армии, ныне идущих по обочине дороги из центра России на Запад!? Главный вопрос:
— Почему на Запад? Иди на восток — понятно, опять война началась, а мы, как прежде, проспали, а, то ведь идут на Запад! Что-то не так, вроде и настоящие немецкие солдаты идут, у многих оружие, живые, но почему нет стрельбы, почему тихо? И молчат! Где работники дорожной службы!? Милиция!? Они-то знают, что за люди в форме движутся с нарушением правил поведения на дорогах! – работники ГИБДД ничего не знали…
…через два часа, или менее, полицейская машина, следившая за порядком на губернском куске дороги, по рации доложила руководству:
— По дороге в сторону города движется большая колонна вооружённых немецких солдат! – в ответ телефонная трубка рации молчала пять секунд, но всё же взорвалась грозным рыком начальника:
— Какие немецкие солдаты!? Откуда взялись!? – громыхал старший командир эфиром на милицейской волне – Знаете, когда война была!?
— Откуда мы знаем, откуда они взялись! – взволнованный патрульный два раза употребил «откуда» ничуть не позаботясь, что повторы старший командир может принять за насмешку.
Вовремя вспомнив о мстительной натуре командира, патрульный в чине сержанта, докладывавший о чрезвычайном происшествии, продолжал донесение:
— Не могу знать откуда, но автоматы у них вроде как бы и настоящие, не деревянные! И пяток MG-34 видел! Чёрт их знает, что у них на уме! Что автоматом без патронов делать!? – наседали патрульные, — и молчат, тишина полная, идут без единого звука!
— Пробовали вступать в контакт?
— А мы знаем немецкий? Высылайте переводчика на двадцать пятый километр, пусть и поговорит! – какое-то десятое чувство сказало начальнику, что идущие иностранные граждане на вопросы, заданные и на хорошем немецком языке, отвечать не будут…
Препятствий движению транспорта колонна не создаёт, Ordnung соблюдает, встречные и обгоняющие транспортные средства разъезжаются без помех и аварий, и причин как-то вмешиваться в шествие не наблюдается. Поступит команда сверху:
— Любыми средствами остановить движение иностранного соединения! — какими средствами и как выполнять приказ – обычно не поясняется. Команда есть – подробности изобретайте на месте.
— Как и чем остановить!? Оружием, или молитвами? Молитвами не годится: они католики, наши служители православные, расхождение вер… Оружием? А как стрелять в людей ничего противоправного не совершающих? Разве патронами военных удивишь? Поди, знакомы с ними… Да и как потом за истраченные патроны наверху отчитываться?
Не-е-е, пожалуй, всё же кто-то кино снимает! Если так, то таким числом статистов должен кто-то командовать! В колонне тысяч сорок будет, не меньше… если не больше… Где он!? Подать сюда немедленно! И выяснить, почему не предупредил руководство губернии и города о съёмках!? Не получил разрешение!? – о полном списке волнений и переживаний губернского руководства всех уровней расскажу в другой раз…
О волнениях глав и руководителей посёлков речь пока не идёт…

Кадр 8

Милая Frau Almuth! Поскольку прекрасно изъясняешься на русском — позволь называть тебя Альми?
Как думаешь, кто-нибудь из соотечественников фантазировал на тему «исход убитых воинов советской армии с немецкой земли»?
… движется колонна без остановок до момента, пока дневное светило не уйдёт за горизонт и погаснет последний луч. Тут же, мгновенно, колонна становится невидимой, и те, кто видел исчезновение – надолго получали порцию страха.
Не меньший страх получали и те, кто видел, как с первыми утренними лучами светила колонна материализовалась и продолжала движение на запад. Ночью колонну никто не видел, ночью они не воевали и не шли в свои края:
— Ночь создана богом, чтобы люди спали! – верность древним принципам осталась незыблемой и после пребывания в чужой земле…
Пасмурные дни не помеха материализации восставших: команду «Aufstehen!», как и прежде, подают офицеры…
Фантазировать о движении колонны восставших по России дозволено тем, кто помнит оккупацию, но когда колонна вступит на землю Белоруссии, а затем и Польши – отдадим продолжение тамошним фантазёрам. Что они навалят на колонну – их дело. Белорусские и польские фантазии могут оказаться богаче и обширнее наших.
Мемориал покинули солдаты и офицеры Вермахта, чьи имена были выбиты на поминальных плитах, безвестные остаются в земле до поры, пока разыскивающие не найдут их кости.
Металлоискатель слышит мины, бомбы и снаряды, но кости погибших молчат, не подают сигнал живым, нет на сегодня прибора, способного высветить на экране простые слова из прошлого: «здесь закопаны кости врагов», а «здесь покоятся кости победителей».
Они поднялись нашей фантазией, и ты принимала участие в подъёме: не посети Мемориал и не увидев тебя, ничего из вышесказанного не появилось.

Zu Ende:

Финал таков: как-то сторож кладбища Happertschausen, что в славной Баварии, обратил внимание на новый надгробный камень серого гранита с надписью золотом:
Lothar Hepp,
и ниже готикой, как положено, даты рождения и смерти. Плита обычная, ощутимая, не призрачная, аккуратно, без замечаний, надёжно и правильно установленная надгробная плита. Сказать, что служитель удивился новому надгробию – ничего не сказать:
— Когда!? Как!? Откуда! Main Gott, не перевелись чудеса на белом свете! – уж он-то хорошо знал, кто и где покоится в месте вечного покоя.
На слабых ногах престарелый хранитель покоя мёртвых вышел за кладбищенскую ограду и в полном смятении отправился к пастору: тому ведомо, что следует делать в таких случаях…
После доклада сторожа и пастор ничего не сказал: за многие годы службы в приходе не было ни разу, чтобы без трудов и затрат на кладбище необъяснимым образом появлялись свежие надгробные плиты погибших в далёкой России односельчан…
И не только в Happertschausen произошло чудо с памятной могильной плитой ефрейтора-санитара Лотхара Хеппа: сотни тысяч плит одинакового серого камня мистическим образом появились на кладбищах по всей Германии, и ни один служитель культа не брался объяснить:
— Божье деяние, или происки диавола!? – что диаволу нет дела до людских разборок, и к увековечиванию памяти погибших не прикасался — об этом никто не задумывался…
Что, милая Альми, есть схожая фантазия? Кто поднимет советских солдат из земли Германии и отправит на отеческие кладбища?
Может, не следует возвращать твоих соотечественников на родные земли? Какая разница костям, где покоиться?
Иной вариант выглядит так: ежегодно, в октябре месяце, в дату открытия Мемориала, в первой половине дня повторять сцену восстания солдат Вермахта с точность до кадра, с обязательной паникой жителей селения, видевших первый исход колонны. Второй разволнует меньше, а на исследование третьего набежит масса народу с приборами и гипотезами. И то: почему бы арке у входа в Мемориал не оказаться порталом перехода из мира мёртвых в мир живых? Не кажется, что авторы Мемориала, того не подозревая, поставили арку в нужном месте? Или и в Германии живут медиумы не слабее российских?
А прочее оставить без изменений: колонна подходит к городу в закат солнца и растворяется… День пасмурный, но восставшие знают, когда Светило закатывается за линию горизонта…