Предисловие

Тётя «Mina» (Lesok)
(«Рабы Востока»)

Повесть

Жизнь русской женщины до великой октябрьской революции, в послереволюционные времена, не оставлены вниманием военные годы, проведённые за пределами Страны Советов.

Рассказ о подвиге обычной русской женщины возрастом за сорок. Не побоялась, поставила условия оккупационной администрации:
— Желаю поехать работать на Германию вместе с племянником! – четырнадцатилетним мальчиком, наполовину евреем.
Оккупационная администрация не возражала и тётушкина история началась…

О мёртвых или хорошо, или ничего.
Диоген Лаэртским (III в. н. э.)
«Жизнь, учение и мнения прославленных философов»

О мёртвых или хорошо, или ничего. Кроме правды?
Всемирная паутина, XXI век н. э.

Общие людские потери СССР в Великой Отечественной войне:
26,6 млн человек, включая погибших на принудительных
работах в Германии – 2,2 млн человек.
Правда

Предисловие

Что за колодезь «глубокая старина», сколько преданию нужно улёживаться на получение звание «глубокая»? Глубокая старина позволяет забывать многие события, а не полностью стёршиеся дозволено пересказывать заново. Или переписывать историю, как сейчас говорят.
Прожить шесть десятков лет в отечестве, не разгибаясь в окопах трудового фронта, подвиг тайный, общий, стандартный и не представляющий интереса. После прожитых любым способом шести десятков лет делать нечего, всему конец, ales, как говорят немцы…
Рассказ о событии давностью в шесть десятков лет, заслуживает звания «глубокое» без оценки правда / ложь. Мелкие эпизоды из событий шестидесятилетнего возраста не заслуживают внимания и лишены права зваться событиями.
— Тряхнём стариной? – старина, как правило, покрыта пылью, старина немощна, особой тряски произвести не может. Или может?

Когда после бомбёжки родной авиацией сгорела изба-келья, и семейству негде было преклонить голову, нашли приют в монастыре. Речь пойдёт о тётушке, проживавшей в одной келье с нами, но за перегородкой из тонких досок, оклеенных обоями, кои мать называла шпалерами. Перегороженная стенкой келья врала отеческой поговоркой: «В тесноте, да не в обиде!» – обман, истина выглядела иначе.
Родня ты мне, факт, в редкие минуты люблю тебя, но не настолько, чтобы жить в пространстве одной кельи, но если разделить пусть и тонкой перегородочкой — другое дело! Тонкие стенки были великим преимуществом. Родные сёстры могли не ходить на половину сестры, но вести беседы через препятствие. Бывало, что единоутробные сёстры ссорились по неизвестным причинам, тонкая стена не фильтровала эмоции, и, наговорившись вволю о взаимном неправильном выражении родственных чувств, сёстры умолкали. Случались озвучки и ненормативной лексики, а что делили единоутробные сёстры, какие истины выясняли — по малости лет не представлял, но тётушкино обвинение родительницы называлось «тяжёлым характером».
Тётушка, не имея своих детей, все годы переживала за благополучие племянников. Она вопросом «чем ребят кормить думаешь!?» толкнула отца на службу врагам. И она же в возрасте сорока трёх лет совершила действие, кое могу назвать «Подвигом», о нём и пойдёт рассказ.

Попытаюсь объяснить, чего ради сорока трёх летнюю женщину ранней весной сорок второго оккупационного года понесло в неведомые края. Тётушка славилась трезвостью суждений и ясностью ума:
— Нинка с ума сошла, в Германию покатила! – что значит Германия, с чего эти непонятные немцы отправляли молодых аборигенов мужского и женского пола в свои края не понимал, не понимают шестилетние мальцы игры высокой политики.
По этой причине дошкольных сыновей (шестилетних) матери не называют большими дураками, а начни обучение грамоте с первого класса, да просиди за школьной партой пару месяцев — звания «большой дурак» не миновать.
За пару месяцев до ухода тёти в мир иной надумал оправдать дурь семилетнего возраста, когда взрослые позволяют детям задавать вопросы: «кто», «что», «где», «когда», «почему», «зачем» и «как», но не дают ответы:
— Мал, не поймёшь…
Тридцатью годами смотришь на человека старше себя в два раза и терзаешься: «А ведь давно следовало расспросить тётушку о житии в Германии! Чего ждал?» Ждал, когда к шестидесяти восьми летней родственнице придёт онкология и станет потихоньку убивать, а племянничек, опомнившись, запоёт:
— Тётя, есть силы и желание написать о прошлом? Как выглядела Германия военного времени глазами «рабыни с Востока» неизвестно.
— Рада написать, да грамоты «кот наплакал».
— Что есть, как получится…
Многое тётушка рассказала о жизни в Германии, но к устным рассказам оставила и записи, кои посвятила мне с пояснением:
— Время поганое, ты любопытный, смотри, не навреди себе…
— Ждать лучших времён? Дождусь ли? – ни тётушка, ни племянник не допускали столь ужасной кончины Страны Советов.
Моя старшая сестра больше знала о тётушкином житии в рабстве, но почему не переводила устные рассказы в письмо неизвестно. Запись о чём угодно – документ. Документы бывают как пустяковые, так и важные. Есть и такие бумаги, коим присвоен гриф «совершенно секретно». Секретность документам присваивается на пятьдесят, сто лет, но есть и такие, кои никто и никогда не выставит на всеобщее обозрение, то есть бессрочные.
Коли документам присваивается гриф «секретны на вечные времена» — чего хранить секреты, если никто и никогда не увидит грехи отцов-командиров, не проще объявить секреты не существовавшими в природе? Хотя бы такие документы, как приказ на ликвидацию людей?
Кому дано право определять секретность документов и накладывать гриф «секретно» не знаю. И кому дано право по прошествии времени снимать покров тайны с прошлого?
Вот почему тётушкины воспоминания надумал оформить через тридцать восемь лет после того, как она их написала и через шестьдесят четыре года с момента описываемых событий. Никто не удерживал от более раннего написания воспоминаний, грифа «секретно» на тётиной тетради не стояло, но от широкой публики скрывал. Почему? Не знал, как пересказать записи.
Воспоминания тёти написаны без точек, запятых, но с гласными литерами. В записях масса орфографических ошибок, кои, тем не менее, ни в малейшей степени не позволяют теряться смыслу повествования. Как требовать грамоту от человека с двумя зимами обучения в допереворотной церковно-приходской школе? Ныне много молодых людей пишут так, как писала когда-то Mina.
Воспоминания написаны с орфографическими ошибками, но всё остальное в записях по моим соображениям на месте.
В записях отсутствуют даты и тому есть объяснение: «День прошёл – и слава Богу!» – за качество прошедшего дня Богу претензий не предъявляли. Жила и вера: «Нельзя в войну учитывать дни, могут окончиться…» — вот почему стоило большого труда понять, что у тётушки было вначале, а что — потом.
Записи Minы выделены наклонным шрифтом, мои замечания — прямые и тому есть объяснение: тётушка в ином мире и не может исправить записи, но мне дозволено уклоняться в любую сторону. Взял труд расставить запятые и заменить «А» на «О». Привычка – привычкой, но орфография – важнее.
В местах повествования, где излагаемые события переходят в дикие и нестерпимые по современным представлениям о жизни — тётушкины записи оглашаю своей манерой рассказа. Записи принадлежат мне, а право собственности охраняется законами государства.
Яростно и с ненавистью не меньшей, чем в Великую Отечественную, — воевал с местоимениями, как в тётушкиных (косых) текстах, так и в прямых, своих то есть: «Хорошее сочинение местоимения превращают в нуль!» – заповедь одной мудрой редакторши не покидала за время написания.
Терзания вида: «Не слишком горю желанием заменить подлинную речь рассказчицы, не гублю прелесть речи человека с двумя классами церковно-приходской школы?» — моменты в повести, когда приходил вопрос, хорошо видны.

Рискую отлучением от ценностей православия за обращение к душам граждан Страны Советов, побывавших в годы войны на принудительных работах в Германии, но без них не получилось составить повесть о тётушке Mine. Твёрдо уверен, что другие души «рабов с Востока» вдохновляли составителя (меня), придавали силы пальцам во время набивки текста, следили за пунктуацией и орфографией.

Принудительные работы — вежливая форма заявления о факте работы советских граждан на благо Третьего рейха, а обычное, усиливающее ненависть тех, кто не работал на Рейх звучит иначе: «Угнанные в фашистскую Германию на рабский труд.» – и делается страшно. Угнанные — раз, в фашистскую Германию — два, труд рабский — три! Желание получить детали помянутых ужасов считалось неуместным, а то и враждебным.
— С места проживания до Германии ногами по дорогам? Долго шёл?
— Нет, в вагонах везли…
Определение «угнанные в годы войны на принудительные работы в фашистскую Германию» имеет силу закона и как-то иначе впредь звучать не собирается.
О мёртвых хорошо, или…

Повесть затеяна с намерением показать, как рабы с востока приумножали трудом «силу и величие» Третьего Рейха. Воспоминаний иных людей о работе на благо Рейха в военные годы не встречал, только тётушкины. Рассказы Minы о пребывании в Германии могут оказаться неполными, ошибочными, пристрастными или субъективными. Судьями автору могут выступать побывавшие в фашистской неволе.

Дорогой читатель, перед тобою бесхитростный рассказ умной, но слабо знавшей грамоту женщины, с примечаниями племянника, недалеко ушедшего от тётушки в образовании. У изложенного стопроцентная правдивость: врать труднее, чем излагать правду. Тётушка, основной автор воспоминаний, да пребудет её великая душа в мире, никогда и ни в какой партии не состояла, а потому дара врать и приукрашивать лишена полностью. И мне нет резона добавлять что-то иное к её записям.
Не думаю, что комментирование ошибочных представлений близкой родственницы о давнишних событиях в чужой стране могут ныне дать гремучую смесь: сегодня кого-либо и чем-то необыкновенным удивить не получится. Нет ничего в прошлом и страшного потому, что оно прошлое. Чего бояться?
Можешь не входить в повествование с моими комментариями: в них нет ничего такого, что было бы новым. Предупреждение сделано, начали.