Вещи и мы

Вещи и мы. (Мы и вещи)
На днях соседка пришла:
— Дом продаю… — людские печали трёх видов: голосовые, зрительные и комбинированные, — барахла набралось, а выбрасывать жалко, наше «авось, пригодится» не позволяет избавляться от ненужного… Зайди, посмотри, может, что и сгодится… Забери.
«Своего барахла не меньше…» не высказал, мыслишка удержала: «своё барахло на перечёт знаю, а в чужом могут оказать тайны…»
— Чего родимое гнездо покидаешь? Выросла в доме, жизнь провела, состарилась? Не жаль?
— Жаль, да одна осталась… Ушло прошлое, сгинул прежний уклад, а как управляться в одиночку старой бабе? В доме мужик нужен с руками не под хер заточенными, или кто-то иной рядом, а старой бабе одной в пустом доме – горше смерти. Жила мать – вроде бы ничего, за мать держалась, и мать держала, а умерла — впору следом отправляться.
— Верно сказано. И мужики не вечные, сдают и мужики… Приду, посмотрю.
Волнительный момент завладение имуществом (барахлом) соседа, когда сосед из плеяды миллионеров, а если такая нищета, как и я – что может быть полезного «в закромах родины»? Но пошел…
Да, знал, барахло соседки не ценнее моего, барахло и есть барахло, а вдруг… Знакомо великое и волнующее «вдруг»? Зачем откладывать встречу с «Вдруг»? Чужое барахло всегда будет ценнее собственного. Кроме того, когда несу добычу в норку, заряжаю груз «энергией любви», есть такая, открыли. Отныне оно моё, и не важно, как попало в руки. Чужая милая вещь, придет твой час, не помру, пока не пущу в дело, послужишь во благо хозяина!
Как на каждый кусок суши планеты Земля выпадает месячная норма небесной влаги, так и в каждую голову приходит определенное количество мыслей в одну единицу времени. Сравнение верное, но сказать «затопили и очаровали сознание» не могу, слишком.
Пришел на двор, увидел «добро», оценил глазом, и жилка частного домовладельца взяла слово: «кое-что могло пригодиться, но тащить не хочется, да и складировать негде…», — лирические мысли о наших жилищах не огласил, придержал.
Старый дом — живое существо и повторяет хозяина или хозяин становится похожим на домовладение. Прожить в доме от рождения и до смерти, не поняв, кто и кому хозяин, особый талант нужен. Что не ты хозяин дому, но он твой владыка, нет сомнений. Главный в доме — домовой, комендант, следом кошка, а на кого дом записан при них в сторонке в слугах пребывает.
Дом — несносный стервец с характером худшим, чем на кого записан. Дом и хозяин вроде семейной пары, где в хозяйках ходит ревнивая Недвижимость. Уйди на неделю из дома и, вернувшись, почувствуешь, как Дом не принимает тебя, ревнует, как живое существо…
Мало того, новые жилища легкомысленны и не выражают недовольства так, как развалины возрастом за сотню лет. Вот бы у людей так!
Путь к дому соседки не длиннее полсотни шагов обогатился мыслями, кои не приходят на длинных расстояниях: «первый чудак, выступивший с заявлением «я в доме хозяин!» страдал гордыней, не знал, что в доме управляет домовой», – память об истинном хозяине домовладения не покидала сознание и после прихода на соседский двор.
Осмотрел нажитое добро, но родившиеся малое время назад грустные и непобедимые мысли о быстротечности жития при полной невозможности устоять против инсульта-инфаркта, успели взойти, отцвести и дать плоды. Их-то и выложил:
— Спасибо, ничего не нужно, осточертели бесконечные «стройки века», — заявил и собрался уходить.
Окинул взглядом завалинку дома, и в обзор попался котелок с техническими излишествами: «он, немецкий солдатский котелок!» — ни румынских, ни испано-итальянских, никаких иных солдат в роли оккупантов в памятные годы войны в мой город не заносило.
Первыми и недолгими визитерами в иноземной военной форме в монастыре на окраине города, отнятом у верующих советской властью, без переустройств, не считая «лампочек ильича» из расчёта одна келья – одна точка, переименованном в «городок рабочих», были мадьяры, венгры, то есть.
Первые иностранные военные люди с двумя названиями, разделили обитателей монастыря на две части: одни называли пришлых «венграми», другие, в знаниях выше на ступеньку пользовались «мадьяр гонвед», похоже о венграх что-то знали. Основной массе насельников монастыря ни мадьяры, ни венгры интереса не представляли, пришлые принимались без русского радушия.
В чём проявлялось мадьяро-венгерское зло на себе не испытал, но не верить монастырцам нет оснований.
Основа всякой вражды пропитание, и к началу оккупации оно, пользуясь языком монастырцев, было «аховым», или никаким.
Какие чувства рождались у монастырской детворы от ароматов венгерской полевой кухни? Одно и несложное: что-то получить из дымящегося котла на колёсах. Получали. Раздача остатков солдатских обедов делалась не за русское непонятное повару-венгру «спасибо», но за труд: принести воды, наколоть дров и вымыть котел. С чего бы венграм, или мадьярам, держать зло на обитателей монастыря? Разве мадьяры-венгры затевали войну? Нет.
Редкие венгры-мадьяры, не тревожась о репутации, тихо, без эксцессов, убрались в военное пространство неизвестного направления. Или пропали в пространстве войны? Оборот верный? Вообще война уродливая особа, некрасивая, подлая и жестокая, так что тратить красивые слова на войну не следует.
Котелок из сарая соседки не мог быть отечественным: объём и форма иные. В некоторых местах солдатского кормильца сквозь копоть, превратившуюся за шесть десятков лет в особый вид эмали, выглядывал белый, «пищевой» алюминий, создавая картину, кою мог видеть только человек сильной эйдетики. Взял в руки:
— Нужен?
— Куда, на какую нужду? Посуды хватает, в металлолом его…
— Беру?
— Бери…
— Благодарю, – и открыл крышку…
Котелок не пустовал, но хранил в чреве из иноземного алюминия нужный солдату европейской армии предмет столового сервиза: старую, многие рты ублажавшую пропитанием, деревянную русскую ложку, расписанную золотистой весёлой хохломой.
Не фамильное столовое серебро, дерево липа… Как русская ложка оказалась в зарубежной посуде военного назначения, когда, при каких условиях объединились предметы на службу поддержания плоти и без учета национальной принадлежности питающихся? Чем кормились владельцы котелка и ложки?
Забыл вкус супа из горохового концентрата иноземного изготовления? Пора бы забыть, семь десятков лет прошло, да не забывается вкус, не хочет чужой горох покидать память. На российском и немецком поле горох одинаков, нет разницы во вкусе. Горох везде горох, нет чужого и своего гороха, только большой знаток агрономии скажет, где вырос горох. Горох науку о генетике создал, но не все генетику поняли.
Каким питанием поддерживал плоть хозяин ложки? У немцев были ложки из алюминия, а эта «хохлома», музейный экспонат, не менее.
Копоть котелка от времени приобрела блеск лака, местами отвалилась от металла, отчего бока посудины запестрели чистым алюминием, образуя рисунок.
Счастливое военное детство, где ты? Уйди за семь десятков лет назад — в белых бесформенных точках увидел лицо владельца посудины, а сейчас ничего не вижу, ушло время, когда в сочетании бесформенных белых и чёрных точек видел лица. Остается память об ужасном факте прошлого: вкус горохового концентрата из рациона врагов. Было в жизни и другое питание, но память о вражеском гороховом супе военного времени в пачках осталась.
Пустяшный вопрос: «Когда и на какой стезе встретились два кухонных предмета разной национальности?» Мирно прошла встреча русской Ложки с немецким Котелком, переговоры о воссоединении обошлись без оружия? И если «да» – кто победил, кто и кого из жизни извел? Хозяин ложки – владельца котелка или иначе? Или кухонные предметы встретились по окончании бойни? Как, взяли бы меня черти, случился «аншлюс» немецкого котелка и русской ложки, на каком участке времени встретилась пара?
— Как посудина в собственность перешла?
— Не знаю, ни разу не видела… Не загони нужда в сарай – ещё бы столько лет пролежал…
О, сараи при частных домовладениях, великие хранилища ненужных, но редких ценностей…
На получение звания «ценность» вещь должна пролежать в пыльном забвении не менее половины века. Бери выше, частные хранилища не уступают запасникам известных музеев мира с разницей: если из музеев в трудные дни картины не продают – найденные в сараях вещи выносятся на блошиные рынки. Одно худо: превращенный в пропитание раритет из сарая отбивает желание что-либо собирать потом, даже если фантастически повезло и займешь место последнее в списке богачей.
Что худого увидел? Память терзать будет: «Эх, дурень, дурень, отдал старинную керосиновую лампу с зеленым абажуром за гроши! Чудо, любой музей рад приобрести вещь, а ты, простофиля, не устоял перед угрозой голодной смерти и «съел» раритет! — осуждение в собственный адрес заканчивается утешительным продолжением, — зачем тратиться большими суммами и знать, что в трудные времена коллекция за четверть цены, если не менее, уйдет на поддержание плоти?»
— Мать в оккупации была, знала, как котелок в доме оказался, а я не знаю… Увидела раньше – спросила, а теперь, кто знает?
Понял мать соседки: какой ненормальный в советские времена, держа в руках закопченный котелок, принялся бы излагать детям историю посудины с уточнением «вражеская»? Факт пребывания котелка в сарае многие годы ни о чём не говорит? Что вражеский котелок задержался на чужой земле понятно, но как русская деревянная ложка, расписанная золотистой жизнерадостной хохломой, оказалась внутри посудины военного образца (котелок) времен нашествия и сохранилась в целости — неясно…
Другой, необходимый предмет солдату любой армии – фляга. И опять вражеская, с датой изготовления на горловине посудины одна тысяча девятьсот тридцать восьмого года от рж. Христова. Найдена в другом сарае за пять лет до встречи с котелком, но какие иные встречи с предметами военного прошлого произойдут в будущем трудно сказать.
Что встреча с германским автоматом-пистолетом PM тридцать восьмого года выпуска и парой рожков патронов с прокисшим от времени порохом не случится – ручаемся, а пролетим с ручательством и встреча состоится – не возьму в руки орудие убийства, пройду мимо, нет нужды в пистолете-автомате иноземного изготовления с патронами прокисшего пороха. И риск от находки больше нужды в оружии.
У некой особы со времён оккупации хранится немецкий ящик из-под патронов на положении вещи с определением «без него, как без рук», то есть предмет из серии «не совсем мебель, но нужная вещь». Добротно сработанная иноземная вещь военного назначения много лет хранит в чреве русскую зимнюю обувь валенки.
— Сколько лет храню, а моль не заводится – единственно ценное свойство патронного ящика. Моль — насекомое, не обиженный прошлой Германией человек, чьи дети сегодня, прикрыв глаза темными очками, рвутся на проживание в страну обидчиков родителя, отечественная моль великая патриотка, кою не прельщает вкус валенок по причине: валенки хранятся в чужом ящике из-под патронов. Как опросить моль:
— Почему во вражеском ящике не желаешь проживать? Обида за прошлое не позволяет? Отеческий жук-древоточец (шашель) жрёт древесину без разбора, кроме дуба и ещё пары древесных пород. Немецкий ящик не из дуба сработан, но и его шашель отказывается дырявить:
— Как увижу ненавистную вещь – изжога начинает мучить.
Не многие вещи могут заявить в припадке гордыни:
— Долголетие предмета объясняю приятным видом, а равно и великой нужностью в быту. Пусть всего-то ящик из-под вражеских патронов, но как сделан, и как стоек при общении с вредными насекомыми! А каковы отзывы:
— Аккуратный, прочный, вместительный! — на уговоры расстаться с вражеским военным раритетом за приличное вознаграждение женщина никак не отзывается.
Что в старом немецком ящике из-под патронов, какая ценность, о чём хорошем из прошлого напомнит пустой вражеский предмет из дерева, в коем даже русский жучок отказывается делать каналы? Не кушает немецкое дерево? Откуда столь непонятная привязанность к когда-то вражескому предмету?
— А ещё у врагов были отличные ранцы, отделанные воловьей кожей с шерстью… Вот тебе такой, а? Ныне за продуктами по торговым точками три дня в неделю шастаешь, поди, не мальчик, с «третьей ногой» да с одной рукой, влезать в общественный транспорт трудновато? Сумари руки оттягивают, а ранец за спину закинул – руки свободны и тяжесть не такая, как в переносе руками.
— «Горб пенсионера».
— Что за горб?
— Рюкзак, заплечный мешок, немецкое…
Отчего незначительные и ненужные предметы занимают первые места в памяти, какие тайны и секреты скрывают вестники прошлого?

Отрывок из трилогии “Дороги проклятых”. Lesok.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: